Онлайн книга «Страшилище»
|
Дядюшка при этой новости моментально оживился еще больше, если это вообще было возможно. Его глаза подозрительно заблестели, а бутерброд был отложен в сторону. — Какая радость! Какое счастье! Верочка моя не будет больше одинока! – он промокнул глаза салфеткой. – О! Это напоминает мне… Позвольте… – Он выпрямился, откашлялся и с пафосом произнес: — Дружба – как солнце в небесах. Как роза в утренней росе. Как песня птицы на ветвях. Как… как… все прекрасное в душе! Я застыла с чашкой у губ, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу смех. Дядюшка воспринял мое молчание как восхищение: — Да, племянница, не удивляйся! Я начал писать стихи! Эта красота, это величие природы и людская доброта, они переполняют мое сердце! Как удержать в себе такие чувства? Только поэзия способна выразить всё это! — Дядюшка, это… это действительно необычайно, – произнесла я осторожно, боясь, что голос выдаст мое веселье. – У вас настоящий талант. Он просиял, как начищенный самовар, даже как-то раздулся: то ли воздуха слишком много в грудь набрал, то ли просто сильнее выпрямил спину, и округлый живот стал более обозрим. — Ты правда так считаешь? О! Я должен издать сборник! Весь мир должен узнать о той красоте, что я вижу! О той любви, что переполняет мою душу! – он встал из-за стола, рассеянно вытирая губы, испачканные вареньем, и направился к выходу, бормоча под нос новые рифмы: — Природа-матушка… свобода… погода… Да-да, именно так! Его всхлипывания и бормотание ещё долго доносились из коридора. Я осталась сидеть за столом, глядя на недопитый чай и пытаясь осмыслить эту удивительную метаморфозу. Кто бы мог подумать, что суровый грубый мужик, который раньше только и делал, что ворчал и всем был недоволен, превратится в чувствительного поэта, роняющего слезы над собственными виршами? Марфа, убиравшая со стола, покачала головой: — Думаю, это ещё не всё, Верочка. Но хуже, чем в начале, точно не будет. День тянулся невыносимо медленно. Я бродила по дому, то и дело поглядывая на часы, предвкушая вечернюю встречу с Машей. Снова и снова возвращалась в отцовский кабинет, теперь преображенный для приема больных. Всё здесь замерло, как и моё сердце, в предвкушении удивительного: чистые занавески, выскобленный пол, аккуратно расставленные склянки с настойками. Машинально потерла место, где раньше был шрам. Странное ощущение: помнить боль, но не находить её следов. Села в отцовское кресло, провела рукой по потёртой коже подлокотника. Сколько, наверное, здесь было написано работ, проведено бессонных ночей, и скольким он, как мог, как умел, помог? Теперь мой черёд… Скрип колес и громкие голоса во дворе вырвали меня из задумчивости. Через приоткрытое окно донесся взволнованный голос Марфы и чей-то ответ. Детский голосок, звонкий и нетерпеливый, перекрыл остальные звуки. Едва я вышла в гостиную, как дверь распахнулась, впуская отца Василия и Тимошку. Мальчишка, не обращая внимания на приличия, задрал рубаху прямо на ходу: — Барыня! Барыня Вера! Глядите, как помогло! Как заживает! – он орал так, что, наверное, было слышно на другом конце улицы. – Не чешется больше! И краснота почти сошла! – Не успела я опомниться, как он бросился целовать мои руки: —Вылечите нас! И брата моего, и тятьку! Христом-богом молю! |