Книга Страшилище, страница 49 – Марьяна Брай

И в этих простых словах было столько неподдельного участия, что я почувствовала, как защипало в глазах.

Задорный петушиный крик ворвался в мой сон. Да такой пронзительный, будто эти горластые будильники устроились прямо под ухом. Открыв глаза, выглянула в окно, возле которого мне обустроили спальное место, и увидела картину, словно сошедшую со страниц детской сказки: молочный туман стелился по траве, в его пелене проступали очертания изб и заборов. Роса вот-вот собиралась заискриться в первых лучах солнца, пробивающихся через непроглядное марево.

Осторожно встав, я проверила отца Василия. Он спал под тулупом. Дыхание ровное, спокойное. У печи стояло ведро с ключевой водой. Жадно напилась, чувствуя, как прохлада растекается по телу.

Выйдя на крыльцо, сначала поежилась от влажного холодного воздуха, но потом расправила плечи и, закрыв глаза, представила, что эта водяная взвесь напитывает все открытые участки кожи.

Услышала кукушку. По детской привычке спросила шёпотом:

— Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?

— Сколько Господь отмерил, столько и проживёшь, Вера Николаевна, – раздался за спиной спокойный голос.

Я вздрогнула и обернулась. На пороге стоял отец Василий, улыбающийся и бодрый.

— Батюшка! Что же вы встали? Вам нужно лежать! А вдруг… – запричитала я, но он мягко перебил:

— Полно, душа моя. Чувствую себя превосходно, даже лучше прежнего. И голова совсем не болит, представь себе. Будто и не падал вовсе.

Я смотрела на него с тревогой: мало ли какие могут быть последствия, невидимые глазу? Но его ясный взгляд и уверенные движения говорили сами за себя.

Довольная, что он не продолжает разговор, я молчала и упорно не отводила взгляда от тумана. Было странным, что духовник такой молодой. Смотрит пристально. И ещё это его: «душа моя». Вроде так раньше говорили только любимым женщинам. Или я чего-то не понимаю?

— Вот так получше будет, – одеяло на мои плечи легло так же неожиданно, как и прозвучал его голос. Я даже не заметила, как он сходил за ним. А ведь сама, выходя на крыльцо, ступала как кошка, но доски всё равно скрипели. Он что, летает у них тут?

— Спасибо вам. Хочется здесь постоять. Хорошо так, что слов нет. А вам бы лучше не торопиться с прогулками. Внутренние травмы не видны! – предостерегла я вчерашнего больного в очередной раз.

Посмотрев на него, встретилась взглядом. Глаз не отвела, выдержала, понимая, что тот, вероятно, неловко сейчас себя чувствует, пойманный за рассматриванием моего лица. Но и он не сводил глаз.

Утреннюю тишину разорвал стук копыт. К избе подкатил знакомый экипаж, из которого, словно горох из прохудившегося мешка, посыпались встревоженные: дядюшка, Марфа и Елена.

— Вера Николаевна! – всплеснула руками Марфа. – Мы всю ночь глаз не сомкнули! Что ж вы так? Даже записочки не передали!

— Могли бы Петьку отправить, – поддержала Елена, поправляя съехавший платок.

Я собиралась ответить, но вдруг поймала на себе пристальный взгляд отца Василия. В его глазах читалось что-то… непонятное. Удивление? Догадка? От этого взгляда стало не по себе.

И тут я осознала, что на травмированной голове нет повязки, которую я вчера довольно качественно наложила.

Пока он здоровался с Марфой, я глянула на безволосый участок над ухом и поняла причину его взглядов: там, где вчера была глубокая рана, сейчас виднелся почти затянувшийся шрам. Любой доктор сказал бы, что такое заживление невозможно за одну ночь.