Книга Страшилище, страница 48 – Марьяна Брай

— Я вспомнил, как летел с лестницы, молился, чтобы Господь сохранил… Потом глаза открываю… А тут вы…

— Ничего страшного, батюшка, – я попыталась придать голосу беззаботность. Это все Петька. Увидел кровь и перепугался так, что вместо доктора за мной помчался. Вот ведь егоза!

— Нет, не просто так… – священник попытался приподняться, но я мягко удержала его. – Я знаю… что это вы… тогда… мальчонку…

— Полно вам, отец Василий, – перебила я его, услышав приближающиеся шаги в сенях. – Это все от удара. Вот доктор приедет, осмотрит вас…

— Благослови вас Господь… а болит… да вот как раз странно, что не болит ничего, – прошептал он, прежде чем в избу ворвались запыхавшиеся бабки с узелками снеди.

Я украдкой перевела дух. Кажется, священник догадывался о моём даре, но, судя по его словам, не собирался никому рассказывать. Впрочем, сейчас меня больше беспокоило, смогу ли я его как-то переубедить.

Как только я успела выдохнуть, в избе закипела бурная деятельность. Откуда ни возьмись, дом снова наполнился людьми, шумом. Хоть все и пытались шептать, но гомон стоял такой, будто не изба деревенская это, а клуб сельский, после собрания профсоюза.

Появился добротный топчан, а следом пышная перина. Бабы, охая и обещая удобства, споро застелили ее чистым бельем.

— Барышне-то негоже на голых досках! Да и батюшке помягче будет! – раздавалось изо всех углов. Мужиков, топтавшихся у порога, тут же припрягли к делу:

— Эй, Митрий, гвоздей-то прибей! Занавеску повесим, барышне уголок отгородим!

Кто-то уже тащил новую вышитую рубашку:

— На ночь-то, барышня, в платье не спите!

Среди этой суматохи я уловила аппетитный запах каши. Дед Прохор, пока все суетились, спокойно достал из печи котелок с гречневой кашей, от которой шёл пар и божественный аромат топленого масла.

— Батюшка, давайте я вас покормлю, – предложила я, подсаживаясь ближе к священнику.

— Только если, Вера Николаевна, и сами поедите, – хитро прищурился отец Василий. – Одну ложку мне, одну себе. По-честному.

Я не смогла сдержать улыбку. Так и порешили: я зачерпывала ложкой горячую кашу, одну ему, следующую себе. Священник шутил, что чувствует себя малым дитятей, а я отвечала, что после такого падения даже взрослому можно побыть немножко ребёнком. Бабы, глядя на это, утирали слёзы краешками платков, то ли от умиления, то ли от облегчения, что их батюшка уже шутит.

Только потом, когда отдавала пустую миску деду, поняла, что ела из одной ложки с незнакомым мужчиной. И это я, страшная брезгуша, вытирающая незаметно ложки в ресторане.

Наблюдая за слаженной суетой вокруг, поймала себя на неожиданной мысли. Все эти люди не просто крестьяне, исполняющие волю барыни из страха или обязанности. Они действительно заботятся, по-настоящему переживают. Вот бабка Агафья в третий раз поправляет подушку на моей постели, словно родной дочери стелет. Дед Прохор вроде как жадноватый, а достал с печи для меня чуни из обрезанных валенок, чтобы переобулась из дорожной обуви.

А молодуха Дарья, принесшая свою праздничную рубашку с вышивкой… Поди, для приданого готовила. Они не боятся нас, как господ. Судя по отношению, любят, или, уважают. По-человечески, искренне. И эта любовь отзывается теплом где-то глубоко внутри.

— Барышня, вы бы прилегли, – прервала мои размышления бабка Агафья. – День-то какой был, намаялись, поди…Матрёна, гони всех. Батюшке заснуть не дают. А ты чего расселся, Прохор? Давай, закидывай старые кости на печь. Мы тама всё сами закроем!