Книга Пятый телохранитель. Часть 1, страница 49 – Анна Вэйли

Почти.

Он открыл заднюю пассажирскую дверь.

— Садись.

Не просьба, а короткий приказ, не терпящий возражений. Голос человека, который привык командовать и ожидает подчинения.

Раньше я бы огрызнулась, раньше я бы сказала что-нибудь едкое и язвительное, напомнила бы, кто тут хозяйка, а кто обслуга, показала бы, что мне никто не указывает.

Но не сейчас. Не после этой ночи. Не после того, как он на меня смотрел.

Я просто села.

Нырнула в темное нутро машины и опустилась на заднее сиденье. Кожа была холодной, гладкой, знакомой. Запах папиной машины, запах дома, запах безопасности.

Я откинулась на спинку и закрыла глаза.

Мы ехали.

Я смотрела в окно, а не на Артема, потому что не могла сейчас на него смотреть. Не после того, что было у машины, не после того, как его тело прижималось к моему, как его дыхание обжигало мои губы, как что-то странное и горячее шевельнулось внутри.

Не сейчас.

Фонари проносились мимо. Оранжевые пятна света вспыхивали и гасли за окном, сливаясь в одну бесконечную полосу.

Я подняла руку и тронула губу.

Больно. Она распухла и была горячей под пальцами. Нижняя губа раздулась, и я чувствовала трещину в коже, корку засохшей крови. Язык нащупал ранку изнутри, там, где я прикусила щеку от удара.

Скула пульсировала тупой болью, и там тоже будет синяк. Я знала это. Чувствовала, как кровь собирается под кожей, как ткани отекают. Завтра лицо будет фиолетовым, желтым, зеленым.

Папа увидит и...

Папа.

Я отогнала эту мысль куда-то на задворки сознания и заперла на замок. Не сейчас. Потом. Потом буду думать о папе, о его реакции, о его глазах, когда он увидит мое лицо. Потом буду думать о том, как объяснять, врать и выкручиваться.

Не сейчас.

В машине повисло густое молчание. Только мягкое урчание двигателя, шорох шин по мокрому асфальту, редкие звуки снаружи: гудок машины, чей-то далекий крик, сирена скорой помощи.

Артем не включил музыку и не пытался заговорить, просто вел машину и смотрел на дорогу. Его уверенные руки лежали на руле, те самые руки, которые полчаса назад ломали людей, те самые пальцы, которые сжимали мою талию у машины.

Я думала о Катьке.

Двенадцать лет.

И вот так.

Она привела меня как товар, как вещь, которую можно обменять на что-то. Сдала за свои долги. Какие долги? Смотрела в пол, пока меня уводили в ту комнату, не подняла глаза, не окликнула, не попыталась остановить, не побежала за помощью, не позвонила хоть кому-нибудь.

Просто сидела и ждала, пока все закончится.

Сколько она была должна? Кому, Даниилу, кому-то еще? Азартные игры, кредиты, которые она не могла отдать?

Почему не попросила денег?

Я бы дала без вопросов, без расспросов, без условий. Любую сумму. Десять тысяч, сто тысяч, миллион, мне было бы все равно. Она же знала, что для меня деньги — это просто цифры на карте. Папа подкидывал столько, что я не успевала тратить.

Она могла просто попросить. Одно слово. «Алис, мне нужны деньги». Я бы перевела, не задавая вопросов. Я бы помогла.

Но Катька не попросила. Она выбрала другой путь. Продала меня.

Горло сжалось, и что-то горячее подступило к глазам, защипало под веками. Я стиснула зубы до боли, до скрипа, отвернулась к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.

Не буду плакать. Не сейчас. Не при нем.

И Даниил.