Книга Помощница по ошибке, страница 49 – Анастасия Сумеркина

Вот она поступает в МГИМО. Я не сплю ночь перед объявлением результатов, сам везу её подавать документы, потом закатываю банкет на сто пятьдесят персон. «Моя дочь будет дипломатом! — кричу я на весь зал. — Она будет представлять страну на международной арене!»

Она верила в меня. А я...

Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Сухие, чистые, без дрожи. Раньше они тряслись всегда, даже когда я не пил — организм требовал. Сейчас прошло.

В палату заходит медсестра, молодая девушка с добрыми глазами. Приносит лекарства, меряет давление.

— Как вы сегодня, Сергей? — спрашивает она.

— Нормально, — отвечаю я.

Она улыбается и выходит.

Нормально. Я даже забыл, что это такое — чувствовать себя нормально.

Шесть лет я пил. Шесть лет моя дочь тащила меня на себе. А я... я не видел. Не хотел видеть. Прятался в бутылке от реальности, от того, что остался без дела, без денег, без жены, без уважения. Легче было утопиться в алкоголе, чем признать, что я слабак.

Лена сбежала при первых трудностях. Собрала чемоданы и ушла к другому, даже не оглянувшись. Сказала: «Разберешься с проблемами — вернусь». А я не разобрался. Я сломался.

А Агата — ей было восемнадцать — она не сломалась. Она тащила. Училась, работала по ночам, делала переводы, курсовые для чужих студентов, лишь бы мы могли выжить. А я пил.

Как я мог? Как я мог так поступить с собственным ребёнком?

В кармане халата вибрирует телефон. Я смотрю на экран — незнакомый номер. Но я знаю, кто это.

— Слушаю, — отвечаю я.

— Вершинский? — голос грубый, наглый. — Ты думал, спрятался в своей клинике? Долг не рассосался. Бабки где?

Я молчу секунду, потом говорю спокойно, как меня учил психолог на групповых занятиях:

— Моя дочь больше ничего не должна. Я знаю, что мой долг перекуплен. Все вопросы к новому владельцу.

В трубке повисает пауза. Потом голос становится злее:

— Что ты несешь, старый? Какой перекуп? Мы никому ничего не продавали.

— Значит, продали без вашего ведома, — отвечаю я. — Проверьте. И больше не звоните ни мне, ни моей дочери. Иначе у вас будут проблемы, я напишу завление в полицию за вымогательство.

Я кладу трубку. Легко запугивать алкаша, который кроме бутылки ничего не видит, а трезвый человек уже может дать отпор. Руки слегка дрожат — не от страха, от адреналина. Впервые за много лет я хоть что-то контролирую.

Телефон снова вибрирует. Я сбрасываю. Ещё звонок — сбрасываю. На третьем просто выключаю звук.

Пусть бесятся. Я знаю, что это правда — Агата сказала, что долг перекуплен. Значит, так и есть.

Я смотрю на фотографию в телефоне. Её прислали коллекторы с угрозами. Агата. Совсем недавняя, наверное, месяц назад. Она стоит в каком-то магазине, у зеркала, в красивом изумрудном платье, без очков, с распущенными волосами. Красивая. Совсем взрослая. И в глазах — не та загнанная усталость, к которой я привык, а что-то другое. Надежда?

Я не знаю, что она сделала, чтобы вытащить нас из этой ямы. Не знаю, кому и чем обязана. Но знаю одно: я больше не имею права быть обузой.

Я выкарабкаюсь. Встану на ноги. Найду работу, пусть самую простую, пусть не в ресторанах — пойду грузчиком, сторожем, кем угодно. Но больше никогда моя дочь не будет платить за меня.

Я должен стать для неё опорой, а не удавкой на шее.

Завтра утром первое, что я сделаю — попрошу у психолога список вакансий для бывших пациентов. Здесь помогают с реабилитацией, с трудоустройством. Значит, и мне помогут.