Книга Шурале, страница 61 – Даша Бунтина

Бабульки замолчали. Первая посмотрела на вторую, проверяя, скажет та или нет. Затем посмотрела на третью, но та отвернулась и покачала пальцем: как бы «нет-нет, не дождетесь».

— Умер, – ответила первая, понимая, что ей отдуваться.

— А давно? – спросила Старостина.

— Ну чего уж. – Бабушка взмахнула руками, словно указывая на небеса. – Вот как восемнадцать стукнуло Сережке, так и помер. Напился до ожога пищевода и помер. Мучился вроде как несколько дней, соседи крики слышали, но привыкли – думали, буянит. А он там волком выл от боли.

— Глаза, говорят, вылезли из орбит, – тихо прошептала вторая бабушка.

— Типун тебе, чего несешь, какие орбиты! – не выдержала первая.

— Подождите, как только стукнуло, говорите, это что же, после дня рождения?

— Да вот тут-то и загадка, милочка, что аккурат спустя день или в сам день рождения, не помню уж.

Вика переварила сказанное, не решаясь озвучить то, о чем подумала. По закону, если бы отец умер раньше – Сергея Александровича бы забрали. А тут удачно: и отца нет, и совершеннолетие, и квартира по завещанию…

Вику словно обдало холодом, она поежилась. Бабульки примолкли: поняли, что ляпнули лишнего. Одна только недовольно чмокнула губами.

— Ну ладно тогда, спасибо вам… А мне пора, – проговорила Вика, вставая.

Она уже почти ушла, как в спину ей едва слышно донесся голос старушки с маленькими черными глазками:

— Эти кумушки не говорят, а я скажу все же. Шагунов, может, и дурной был, да вот Горелова – ведьма, это точно. Такой красоты девка была, стольких с ума свела. Да и Шагунова она из семьи почти увела, а девке бывшей той устроила выкидыш. Ты там в квартирке-то поосторожнее. Нет там житья никому, кроме ее любимого Сереженьки. А то, что он, может, отца-то своего и сам, ты не думай. Это та ведьма все, она из него душу сосала, выжидала, чтобы Сереженьку не бросили в детдом. Но Сережки ты бойся. Дурной он, вся семья его проклята, черный рок на нем ведьмовской. Кровь с гнилью.

— А вот за это отдельное спасибо. Хорошо, что свечку с собой взяла, – сказала Вика, едва скрывая улыбку, и пошла дальше.

— Смейся-смейся, дурочка, а плакать горько из-за него будешь.

Старостина хотела обернуться и высказать чокнутой старухе все, что в голове сидело, да сзади уже и без того послышались плевки. Мол, старая совсем с ума сошла, такие вещи говорить, что сахар у нее, видно, поднялся, что уж лучше бы молчала, как всегда, чем такой чепухой девочку пугать.

С тяжелыми мыслями Вика подошла к подъезду и, не заметив, что из-за угла за ней по-прежнему наблюдает пара глаз, приложила зеленую таблетку к домофону. Дверь была тяжелая, и ее пришлось рвать на себя.

«Пум-пум-пум…» – раздалось тягостно, и Вика зашла внутрь.

Подъезд был окрашен совсем недавно. Запах стоял странный: смесь сырых лесных грибов с ацетоном. Стены были, конечно, зеленые. Вика с детства задавалась вопросом, на сколько лет вперед управляющие компании закупились этой дрянью.

Неровные слои, разделенные потолком и отступавшей сверху, сантиметров на шестьдесят, такой же белой полосой, поглощали любую фантазию. Ступени старые, стоптанные, покатые. Растянуться на таких было раз плюнуть. Под ложечкой засосало.

«Бабушка так и растянулась однажды».

Третий этаж мало чем отличался от предыдущих двух, кроме разве что особой чистоты и обилия цветов у подоконника. Между цветами стояла пепельница. Вика усмехнулась: пепельницей служила глубокая плошка в виде обезьянки, у которой распилили череп пополам. Наконец-то можно было нормально покурить.