Книга Всё имеет свою цену, страница 144 – Лотте Хаммер, Сёрен Хаммер

— Это было нехорошо, неприятно.

— Расскажи мне, что ты делаешь с их ртами?

— Я их не целую.

— Нет, но ты делаешь кое-что другое, о чем знаем только ты и я. Так что же это?

— Я больше не хочу говорить с тобой. Это все так мерзко.

— Сначала расскажи мне, что же все-таки ты с ними делаешь.

— Только никому об этом не говори.

— Я ничего никому не расскажу. Ну, итак, что ты делаешь?

— А я попаду в хорошую тюрьму?

— Да, давай же, рассказывай.

— Я хочу в одну из нормальных тюрем, я не смогу сидеть в плохой, я этого не заслуживаю.

Вошедшая в дверь женщина властно перебила его:

— Сначала посмотрим, попадешь ли ты вообще в тюрьму. Главный инспектор этого, к счастью, не решает. Добрый день, Симон, я бы хотела переговорить со своим клиентом наедине, да и допрос, по всей видимости, слишком уже затянулся, не так ли?

Конрад Симонсен неохотно согласился:

— Что ж, ты права. Могу я напоследок спросить еще об одной вещи?

Женщина милостиво кивнула, однако прибавила:

— Только покороче.

Конрад Симонсен снова повернулся к Андреасу Фалькенборгу:

— Их было больше, да? Не только те, о ком мы говорили?

— Нет, что ты, клянусь тебе. Только эти три.

— Говоришь, три? А как же Лиз Суенсон? Ты что, ее выдумал?

— Нет, но она же не датчанка. А что, значит, получается, она четвертая?

Похоже, Андреас Фалькенборг ничуть не лицемерил.

Сдержанно-оптимистической атмосфере, царившей в убойном отделе после окончания допроса Андреаса Фалькенборга, вскоре суждено было измениться. Всю оставшуюся часть дня на префектуру полиции Копенгагена вообще и на подразделение Конрада Симонсена в частности градом сыпались неприятности, причем поступавшие со всех сторон новости были одна хуже другой.

Конрад Симонсен и Арне Педерсен в компании Эрнесто Мадсена еще раз прошлись по записи допроса Андреаса Фалькенборга, и следует сказать, что психолог отнюдь не поддержал относительно радужный настрой своих коллег-полицейских в смысле его результатов.

— Тяжко вам придется с этим клиентом. Дело в том, что он превосходно знает, когда стоит пустить в ход наивную инфантильность и простодушную искренность, а когда следует от этого воздержаться, что в конечном итоге обеспечивает ему достаточно эффективную защиту. Я уверен, что он именно так и поступал всю жизнь, когда у него возникали какие-то проблемы. Речь идет о глубоко укоренившемся, привычном поведении – даже в наиболее сложных ситуациях ему не приходится особо задумываться над тем, как именно себя держать. Я исхожу из того, что ты и сам отметил, насколько блестяще он уходил от рассказов о тех вещах, от которых впоследствии ему трудно было бы откреститься.

Последнее замечание было адресовано Конраду Симонсену, который, в общем-то, был согласен с подобной оценкой, не считая того, что ему не нравилось слово «блестяще». Да и вообще, на его взгляд, не все было так плохо – существовал и ряд светлых пятен.

— Это ведь всего лишь начало. Его еще будут допрашивать снова и снова. Кроме того, я считаю, он выложил и кое-какие вещи, которые прямо его изобличают. Ведь он же несколько раз практически признавал свою вину.

— Он почти признавался, однако всякий раз проделывал это так нарочито покорно, что правдоподобность его показаний в значительной степени зависит от того, под каким углом зрения ее рассматривать.