Книга Разумовский, страница 63 – Кирилл Кутузов

— Ты… чел из Vmeste, который из окна самолётики из бабок разбрасывал! Разумовский? Это типа твой пранк? Охренеть, коллаб с Разумовским — это будет ваще! Мне сейчас чё делать? Типа рыдать или лучше матом орать? Только типа мат запикивать придётся, а то монетизацию снимут.

Разумовский, кажется, впервые чуточку зауважал человека за его глупость. Это как же нужно верить в себя и как же мало нужно иметь мозгов, чтобы, час просидев привязанным к стулу, за секунду от криков о помощи перейти к разговорам о коллабах и монетизации. Кстати… Может, ему стоит подыграть? Сделать вид, что это дурацкий розыгрыш? Нет, будет только хуже — этот болван всё раструбит, и как будет после этого Разумовский выглядеть? Из эксцентричного гения, из ниспровергателя прогнивших истин превратится в очередного интернет-клоуна, примет правила челленджей, пранков и флэшмобов? Нет, это будет выстрел себе в голову. Надо действовать так, как подсказала ярость.

— Да, Иван, это пранк. К самолётикам из банкнот люди уже привыкли, поэтому буду выбрасывать из окна кое-что другое, что люди любят не меньше денег. Блогеров.

Пеньков тупо заулыбался:

— Тупой кек, чел. Но если со страховкой, то я готов. Подписота такое любит.

— Вань, у тебя же пистолет с собой?

— А то.

— Я имею в виду не служебный, а грязный, который пробить нельзя.

— С ним вообще не расстаюсь.

— Дай-ка.

Только тогда Пеньков снова заволновался.

— А чё? Сергей… Это же Сорокин, мент. Я про него видос делал. Чё он тут делает? И чё за рофл с пистиком?

Разумовский рассмеялся. Отдал приказ прапорщику:

— Заклей ему рот быстренько. Мне приятно будет думать о том, что последние слова в жизни этого отброса — «рофл с пистиком».

Прапорщик сработал быстро. Блогер уже просто мычал.

Разумовский прицелился точно в центр лба, выстрелил.

Пеньков рухнул прямо со стулом.

— И чё, и всё? — это Сорокин пытался понять, значит ли это, что пронесло, или нет.

— Всё. Пускай ищут, поднимают панику, оставляют стариков на произвол судьбы из-за него. Общество, которое возводит на пьедестал отребье и бьёт ему поклоны, жалости не заслуживает.

«Оно заслуживает исцеления…»

Прапорщик заулыбался — решил, что пронесло. Зря. Дураков нужно учить.

Разумовский снова поднял ствол и наставил его на Сорокина.

— Се… Серёг… Ты чё? К тебе же никак… никакой ниточки не протянуть! Никто и не догадается! Прости, Христа ради, но я ж…

— Марго, фас.

Белая ворона среагировала на команду, села на голову тому, на кого Разумовский указал рукой (в которой, так уж вышло, был пистолет. Не на пол же его было бросать, верно?)

На всякий случай Разумовский предупредил прапорщика:

— Тронешь птицу — тогда и правда убью.

И только тогда Марго со всей дури клюнула Сорокина.

— Умнее будешь, товарищ прапорщик.

Разумовский стоял перед «Пляской Белых Ворон» — маленькой картиной, которую считал в своей коллекции лучшей. Каждый раз он по-разному трактовал крохотное, по сути, полотно, на котором несколько человек кружились в хороводе, но при этом каждая фигура была обмякшей, будто кукла-марионетка. «Это манифест горестного фатализма», — думал Разумовский, когда было тяжело на душе. Когда было хорошо, считал так: «Это взгляд торжествующего кукловода». «Но всё же почему „Танец Белых Ворон“? Люди на картине-то совершенно ординарные. Может, всё просто… и картина о том, что на самом деле каждая ворона бе…»