Онлайн книга «Разумовский»
|
— Мне нравится ваш подход, Сергей. Кажется, внутри нас с вами и правда горит один и тот же огонь. Вы… хотите, чтобы моя фирма взяла на себя весь цикл? — У меня есть некие соображения по поводу архитектурных решений, но я обещаю быть не слишком навязчивым. А вот сад я представляю себе очень чётко. Понимаете ли… Я рассчитываю на то, что мне придётся принимать у себя очень богатых людей. Очень богатых и очень искушённых. И для того, чтобы не затеряться в потоке перспективных бизнесменов, охотящихся на инвесторов, мне нужно будет впечатлять тех, кого, казалось бы, ничем не впечатлить. — Понимаю. И спешу вас заверить: если вам удастся впечатлить их так же, как вы впечатлили меня, — их инвестиции будут у вас в кармане. В кармане засвербил мобильник. Это Санька звонит, которого он оставил главным по муромскому проекту. Начнёт сейчас опять жаловаться. Ну его. Пускай своим умом разбирается. Уже не актуально. Даже трубку брать не стал. * * * У главврача Государственной онкологической больницы Зильченко была особая, «крысиная» папка. Он складывал туда копии всех заявлений об увольнении по собственному желанию. Зачем? Ну, когда-то он размахивал этой папкой перед жалобщиками и журналистами. Давно, когда он ещё во что-то верил и думал, что есть на свете элементарная логика. Пытался переубедить, доводы какие-то выдумывал. Папка была нужна, чтобы всем этим пришлым умникам наглядно доказывать, что в условиях такой текучки работать нормально нельзя. «Крысиной» папка называлась, потому что каждый человек, который уволился из больницы, в его представлении был крысой, которая с корабля бежит. Он тут пахал как проклятый, жонглировал ресурсами, как мог, а они валили, потому что чего-то там кто-то опять не выдержал, потому что кто-то на что-то там опять жаловался, а Зильченко его мягенько так на хрен послал. Нежные все стали, и никто не понимает, каково ему… А он пытался объяснить, он доказывал, почему по-другому больница работать не может и не будет. Персоналу объяснял, почему надо выходить работать в свои выходные, пациентам и родственникам (больше всех орали именно родственники) объяснял, что в свои выходные никто работать не хочет, поэтому тут уход не такой, как они себе в кино представляли. И вообще, это не курорт. Когда одному старику, у которого сын молодой лёг с онкологией, сказал про курорт, старик плюнул (по-настоящему, слюной), но ушёл. Вот тогда у Зильченко глаза открылись: не надо никому ничего объяснять, потому что никто ничего понимать не хочет. Надо скалиться и глумиться, тогда сами отстанут. И с тех пор «крысиная» папка была уже не для того, чтобы кого-то в чём-то убеждать, а просто чтобы себе напоминать, что люди — и в его больнице, и вообще — они с гнильцой. Рак небось это тоже не просто так, это за что-нибудь кара. Вот к нему, Зильченко, не прикопаться — у него за душой ни единого грешка, стыдиться нечего, и он никакого рака не боялся. А раз кого-то к нему в больницу привезли, значит, чем-то заслужил. Зильченко верил, что все те, кто писал заявления по собственному, кто попал в «крысиную» папку, — все они к нему в больницу ещё вернутся. Не работать, а лежать и подыхать. Тоже, кстати, привилегия. Когда-то вообще всё иначе было. Когда-то, тыщу, может, лет назад, если заболел — никто не будет с тобой носиться. Если сам не выкарабкался — значит, всё: выбыл из жизни. Списан вчистую. Зильченко слово «списать» со школы нравилось. В значении «со счёта списать» — так-то в его школе не списывал никто. Школа была для детей вахтовиков, народу там училось мало, и когда была контрольная, все садились через одну парту, по одному. |