Книга Покаяние, страница 27 – Кристин Коваль

Непонятно, сколько он простоял так, пока не показалась Энджи. Он замахал руками, закричал, и она резко затормозила и охнула. Они стояли рядом, Энджи снова и снова шептала: «Господи-господи-господи», выдыхая надежду на божество, которое, по опыту Джулиана, не отвечало ни на какие мольбы.

— Она врезалась в дерево?

— Я… Я не знаю, как так вышло, – сказал, запинаясь, Джулиан. Он и знал, и в то же время нет. Сердце колотилось, под теплой курткой собирался пот, и от ощущения липкости он теребил шов под мышкой. Он вдруг понял, что ему не нравится быть обкуренным, что он никогда, никогда больше не хочет чувствовать себя так, как сейчас. А Энджи знает? Она видела? Лес вокруг него шатался, и он прикрыл глаза ладонью, еще не понимая, что в голове стучит не из-за травы, а из-за сотрясения мозга.

— Она врезалась в дерево, – сказала Энджи. На этот раз это был не вопрос, и Джулиан ей не возразил. – Блин, блин, блин. Нужно позвать помощь. – Она посмотрела на него, в глазах – паника.

Джулиан нагнулся и вытащил Диану из-под дерева на трассу, подавив приступ тошноты и сделав вид, что голова у него не кружится. Он врезался в нее, теперь это ясно, но как он мог не заметить ее до столкновения?

— Жди здесь. Я поеду за лыжным патрулем, – сказал он. – Я до них быстрее доберусь. Ты лучше будь здесь, когда она очнется. – И он помчался вниз быстрее, чем на соревнованиях, адреналин перекрывал всю расслабленность от кайфа. Он понимал, что Диана, возможно, не очнется.

И теперь он сидел в бабушкиной квартире, и его сердце колотилось при одном только воспоминании. Вот бы все переиграть, отговорить Энджи курнуть перед последним спуском, тогда ее бы не вырвало и они не стали бы останавливаться, тогда он не ехал бы так быстро и не прыгал бы так высоко, тогда он добрался бы до лыжного патруля раньше, хотя они сказали, что Диана наверняка умерла на месте. Но жизнь не переиграешь. Теперь он это знает.

Он не возразил, когда Энджи сказала, что Диана врезалась в дерево, ни тогда, ни потом. Насколько она могла судить, так и было. Они договорились сказать патрулю, что видели, как это случилось, потому что Энджи не хотела признаваться, что курила траву и пила водку и что потом ее вырвало, – признаваться во всем том, из-за чего Диана оказалась на склоне одна. И когда Энджи рассказала, в каком гневе была ее мать, как трясла Энджи за плечи, пока в шее у нее не хрустнуло и голова не закружилась, он с незыблемой ясностью понял, что никогда не сможет рассказать правду ни Энджи, ни даже собственной матери.

Иногда вечерами он винил Энджи в том, что она предложила покурить и выпила столько водки, что ее вырвало, и из-за этого они потеряли Диану из виду. В другие вечера он винил Диану в том, что она уехала без них. Может, она спряталась под гребнем специально, чтобы над ними подшутить. А может, остановилась передохнуть и не знала, что сверху ее не видно. Но чаще всего, и сегодня тоже, он винил себя, потому что он, возможно, заметил бы ее, если бы не накурился.

Сердце у него колотилось, бесполезный адреналин, который он не мог утихомирить, только мешал. Он доел печенье и, не забыв вытереть крошки, открыл шкафчик и сделал глоток виски из запасов покойного деда, а потом еще глоток – побольше, чтобы унять стучащее сердце. За окном белыми, красными и желтыми огоньками мерцал город, его здания и улицы, над бабушкиной квартирой на шестнадцатом этаже и под ней – человеческое море.