Книга Покаяние, страница 10 – Кристин Коваль

— Мы решили, что она из-за этого расстраивается.

Дэвид соглашается.

— Они с Нико разузнали о хорее Гентингтона достаточно, чтобы понимать, что́ это для него означает. Врачи сказали, что, когда болезнь разовьется, это будет как мышечная дистрофия, биполярное расстройство, Альцгеймер, синдром Туретта, шизофрения и Паркинсон одновременно, и мы все перепугались.

— Но Нико был не настолько болен. Пока что. Может, у нее были обычные подростковые проблемы, – говорит Энджи. – Девчачьи переживания. Это трудный возраст. Может, у нее из-за этого депрессия.

Мартину смутили два этих факта: целый список симптомов, которые в будущем проявились бы у Нико, и то, что он «пока был не настолько болен». Но, возможно, одно не противоречит другому. Ведь разве не так протекают болезни: иногда ты чувствуешь себя нормально, а потом все вдруг становится плохо? Разлад в разговоре царапает, как наждак по коже, и Мартина, хоть и не может спросить об этом прямо, гадает, сколько Нико оставалось.

— Возможно. – Дэвид не то чтобы отмахивается от Энджи, но по его тону ясно, что он не согласен. Он берет с подоконника фотографию и протягивает Мартине. – Снято два года назад, до диагноза Нико, тогда врачи еще думали, что он хуже учится и странно себя ведет из-за Аспергера или СДВГ. Норе тогда только поставили скобки из-за какого-то не того расстояния между зубами.

Нико в центре фотографии, вокруг – Дэвид, Энджи, Нора и Ливия. Нора улыбается широкой, во весь рот, улыбкой, и вспышка отражается от ее скобок. Ее волосы заплетены в толстую и блестящую французскую косу, перекинутую через плечо. Она стоит и сутулится так же, как Дэвид. И вообще она вся в него: ярко выраженные скулы, брови дугой, бледная кожа. Нико тоже улыбается. Он не похож ни на Дэвида, ни на Энджи, и Мартина спрашивает себя: может, это еще один ранний, скрытый симптом хореи Гентингтона? Она знала, что, если худеет лицо, это может быть признаком нейродегенеративного заболевания, потому что у Сайруса было несколько таких пациентов. С другой стороны, может, лицо человека, которым он мог бы стать, просто пряталось за мальчишеским обаянием, за подбородком с ямочкой и гладкими щеками. Ливия, чьи голова и тело ссохлись в несколько раз по сравнению с прежними размерами, как если бы она попала в руки древнего охотника за головами, крепко обхватывает Нору одной рукой, будто желая защитить внучку от неведомой опасности.

Мартина наконец добирается до дома и с облегчением видит, что Джек не описался. Если он дает осечку, то страдает всегда старый персидский ковер Сайруса под обеденным столом, и избавляться от запаха становится все труднее. Контролировать перевод Норы в центр содержания несовершеннолетних правонарушителей, разговаривать с Шиханами, отвечать на вопросы прессы – все это заняло больше времени, чем она ожидала. Джек с надеждой машет хвостом, и она улыбается ему, как будто он умеет считывать эмоции.

— Отлично, Джек. Хороший мальчик. – Слава богу, что в мире есть собаки. Он всякий раз радуется ее приходу – неважно, как долго ее не было. Она ерошит лохматую шерсть у него за ушами. – Пойдем гулять.

Они оказываются на кладбище, где Джек больше всего любит играть, а Мартина – думать. Громадный участок, занятый травой и могилами, огорожен забором из проволочной сетки, а смотритель не против, чтобы собаки бегали здесь без поводка. Обычно Мартина и Джек встречают здесь соседей – и людей, и собак, – и игры спасают Джека от одиночества. Она морщится, когда Джек задирает лапу и метит надгробие Этель Суини, одно из старейших на этом историческом кладбище, и Этель, скорее всего, это не понравится, но, прежде чем Мартина успевает отчитать Джека, он устремляется к золотистому ретриверу, с которым дружит.