Книга Люблю, мама, страница 86 – Илиана Ксандер

Забота в ее голосе кажется такой искренней, что я почти забываю: я не напилась. Меня опоили. Дрянь, которую она подсыпала мне в вино, вырубила меня буквально за десять минут.

Бабушка продолжает трогательно мне улыбаться, но глядит не мигая, будто пытается прочесть мои мысли.

Ужас распространяется по всему моему телу, колени подгибаются, но я выдавливаю ответную улыбку.

— Если честно, не совсем, – говорю, театрально потирая лоб. – Боже, поверить не могу, что напилась… – Гляжу на нее со всей наивностью, какую удается изобразить. – Кажется, я до сих пор не протрезвела. И что я такое наговорила вчера?

Бабушкин хохот леденит мне кровь.

— Не беспокойся, дорогая. Многие люди в последнее время распространяют про нас слухи. Нам надо просто держаться вместе.

— Точно. Держаться вместе, – эхом отзываюсь я. – Думаю… кажется, мне надо бы…

— Тебе надо одеться и спуститься вниз. Есть важный юридический вопрос, с которым мы должны разобраться.

— Юридический?

— Да! – Она шроко улыбается. – Ты знаешь, твоя мама завещала все твоему отцу. Но мы с ним поговорили и решили, что с ее стороны было несправедливо обойти родную дочь. Мы с твоим отцом хотим учредить для тебя трастовый фонд.

У меня отваливается челюсть.

— Трастовый фонд?

— Ну да.

— То есть деньги?

— Да, дорогая. Это и есть трастовый фонд.

— Ия смогу получить к ним доступ…

— Когда тебе исполнится двадцать пять.

Я задерживаю дыхание и креплюсь сколько могу, чтобы не показать, насколько презираю ее сейчас, и не плюнуть ей в лицо.

Это взятка. Она это знает. И я тоже. Она хочет моего молчания – на ближайшие четыре года. И кто знает, что случится с фондом за это время…

Что еще важней: она даже не знает, что я знаю, но все равно за одну ночь разработала с отцом этот план. Вот так скорость!

Я выдыхаю, прикрыв глаза.

— Кажется, мне нехорошо, ба, – говорю слабым голоском, чтобы сменить тему, и бросаю на нее умоляющий взгляд. – Да еще и на лекции сегодня… Наверное, я лучше поеду.

— Сегодня? – Она явно удивлена. – Но, дорогая, сегодня в университете День памяти.

Совсем о нем забыла!

— Нуда, верно…

Бабушка разглядывает мою одежду: джинсы, которые я поспешно натянула, и футболку, в которой спала.

— Пожалуйста, надень на церемонию что-нибудь поприличней, – говорит она. – И, прежде чем уедешь, зайди и подпиши документы.

— Для трастового фонда нужен договор о неразглашении?

Бабушка улыбается.

— Ну конечно. Это же деньги из гонораров.

Она не говорит «маминых гонораров», потому что знает, сколько разных значений в этом доме имеет слово «мать».

— И прошу, позавтракай с нами, – добавляет бабушка, разворачиваясь на каблуках и уходя.

Мамины слова из дневника всплывают у меня в мозгу: Цветочек, твоя бабка – сука.

Я скриплю зубами.

Мама, ты ошибалась. Моя бабка – чудовище.

— Они меня подкупают, ЭйДжей, – повторяю я возмущенно, расхаживая взад-вперед по его гостиной.

Мне все-таки удалось выбраться из родительского дома, но только после того, как я подписала документы, которые подготовили бабушка с семейным юристом.

ЭйДжей вытянулся на своем компьютерном стуле, сцепив руки за головой. Он следит за мной одними глазами. На журнальном столе стопка коробок – рукописи, привезенные из моей студии. Хорошо.

— Поначалу они пытались выставить все так, будто я сумасшедшая, – объясняю ему. – А потом бабушка вдруг решила основать для меня трастовый фонд. Ясно же зачем! Они боятся, что я начну болтать с другими людьми и задавать вопросы. На Дне памяти в университете отец будет произносить речь и принимать за маму посмертную награду. Бабушка, естественно, тоже собирается присутствовать, и ей не нужна лишняя драма. Или мои неосторожные слова в прессе. Собственно, она бы не хотела, чтобы я вообще говорила про Е.В. Ранш в следующие несколько лет.