Книга Одержимость Тиграна. Невеста брата, страница 70 – Ася Любич

Через двадцать минут выходит.

Никакой вульгарности.

На ней длинное платье в пол, расшитое серебристым бисером. Спина полуоткрыта, плечи — обнажены, но не вызывающе. Волосы убраны наверх, серьги в форме капель переливаются при каждом шаге.

Если бы я захотел — она бы носила никаб.

Но я больше не зацикливаюсь на религии.

Она такая же лицемерная, как и весь этот мир.

Я верю не в слова — в поступки.

И в неё.

Мы приезжаем вовремя.

У входа в банкетный зал уже собралось множество гостей. Всё украшено в красно-золотой гамме: атласные ткани, живые розы, фонарики на цепях. Над входом — арка из гранатовых веток, каждый плод блестит, как камень.

На пороге нас встречает аромат кардамона, жасмина, мяса на углях. Восточная музыка льётся с балкона, и в какой-то момент мне кажется, что всё это — сон. Слишком красиво. Слишком шумно. Слишком… чуждо.

Алина.

Она в платье цвета пудры, расшитом золотыми нитями. Лицо сияет. Как только замечает Аню — замирает. Руки тянутся вперёд, глаза — округляются. Она делает шаг… второй…

Амина, хватает её за руку, шепчет на ухо — но одного моего взгляда хватает. Амина замирает, отдёргивает руку и, не глядя на меня, пятится в сторону.

Алина бежит.

Прямо по камням, по подолу, забыв про каблуки и приличия. Невеста — но в этот момент просто девочка. Честная. Настоящая.

Она бросается в объятия Ане, обнимает так сильно, будто боится снова потерять. И Аня… впервые за долгое время улыбается так, как прежде.

И я понимаю — всё не зря.

Аня и Алина всё ещё держатся за руки, улыбаются сквозь слёзы. Гости вокруг переглядываются, кто-то шепчет, кто-то прячет улыбку. Но мне всё равно. Я вижу только, как Аня впервые за долгое время стоит уверенно, будто ей снова есть, к кому принадлежать.

Но это — длится недолго.

Я чувствую его раньше, чем вижу.

Шаги. Тяжёлые. Медленные.

Отец.

Он появляется сбоку — высокий, в чёрном костюме с вышивкой на воротнике, с лицом, которое не умеет улыбаться по-настоящему. Взгляд скользит по залу, останавливается на Ане. Затем на мне.

Он подходит ближе. Люди расступаются, чувствуют напряжение.

— Ты меня очень разочаровал, сын.

Голос ровный. Спокойный. Но я слышу под кожей — ярость. Она там, под маской достоинства, под тонким контролем.

И знал бы он всю ситуацию, может быть не стал бы делать выводы, но я не могу рассказать ему всего.

— Ты нарушил наш закон. Привёл в семью… шлюху.

Я поворачиваюсь к нему медленно.

Смотрю в глаза.

— Следи за словами, отец. Если не хочешь остаток жизни хромать.

Он делает шаг ближе.

Челюсть напряжена, как и всегда, когда ему нечем крыть.

— Да как ты смеешь говорить со мной так?!

— Смею. — Я не повышаю голос, но слова звучат, как выстрел. — Я вообще многое смею. Потому что ты живёшь так, как я тебе это позволил. Квартира. Машина. Кардиолог в Стамбуле. Все эти ужины, где ты сидишь во главе стола и делаешь вид, что ты — хозяин. Ты просто пассажир в поезде, который веду я.

Он молчит.

Кулаки дрожат. Слова не идут.

— И знаешь, почему ты ничего не сделаешь? Потому что ты слишком привык к хорошей жизни, которую я обеспечиваю всей семье. Тебе не Аня не нравится. Тебе не нравится, что она не боится тебя.

Молчание. Густое.

Он смотрит не на меня — сквозь меня.

Будто я — не сын.

Будто я — ошибка.

Я чувствую, как в груди начинает подниматься что-то горячее, липкое. Не злость — ярость. Та, которая приходит из детства, из тех времён, когда ты рвёшься защищать себя кулаками, потому что слов уже не хватает.