Книга Приручить коллектора, страница 22 – Ася Любич

Шампанское блестит в бутылке, как соблазн. Или как яд. Один из них — красивый, светловолосый, улыбается, будто мы на вечеринке, а не в дешевом спектакле, где мне уготована роль без слов. Второй — Борис. Он молчит, но его взгляд прожигает насквозь, как клеймо. Я чувствую, как этот взгляд говорит: «Ты уже согласилась. Просто ещё не поняла этого».

И я действительно не двигаюсь. Просто стою и считаю. Про себя. Не деньги — силы. Считаю остатки своей воли, своей гордости, своей человечности.

«Если они оба… если я сейчас…»

— А если вы обманете? — шепчу, не узнавая свой голос. Он будто чужой, хриплый, ободранный изнутри.

Борис усмехается, подходит ближе — так близко, что я чувствую, как в воздухе меняется давление.

— Я не обманываю. Не в таких вопросах.

Тело деревенеет. Мурашки бегут по позвоночнику, но не от возбуждения. От ужаса. От того, что я действительно рассматриваю это. Не выхожу, не хлопаю дверью. Просто… стою и думаю.

Да, чёрт возьми, я бы снова отдалась Борису. Я уже это делала. Я уже переступила грань. Уже унижалась. Уже продавала себя. Ради семьи. Ради детей моей сестры. Ради матери, которая от стресса теперь не встаёт с постели. Ради папы, который от бессилия стал вдвое больше курить.

Ради них я бы снова легла под него.

Снова стала его вещью. Подстилкой.

Но это…

Это — другое.

Двое. Одновременно. Не за чувства. Даже не за власть. А за прощение. За вычеркнутый долг.

Если я это сделаю — мне потом будет проще выйти в окно, чем смотреть на себя в зеркало.

Потому что это уже не торговля телом.

Это — распад.

И в этой точке между «ещё можно спастись» и «слишком поздно» я застреваю, как в зыбучем песке.

И никто меня уже не тянет.

Они просто смотрят.

Ждут.

Как будто я — не человек.

Как будто я уже вещь.

— Ну, тут тебе придётся рискнуть, — хмыкает Борис. — Паш, налей девушке, видишь, как она стесняется.

— Ничего, мы её раскрепостим, — подмигивает мне блондин с залитым весельем в голосе. Его улыбка — слишком заразительная, слишком хищная.

Я не отвечаю. Просто смотрю. И чувствую, как глаза наполняются слезами. Веки начинают дрожать. Всё вокруг расплывается. Блондин уже тянет ко мне бокал. Я хватаю его и выпиваю залпом, сгоряча, как яд. Как последнее спасение.

А потом — пауза. Глоток воздуха. И вдруг — мысль, ясная, пронзительная:

«А почему я, собственно, должна это делать? Почему я должна жертвовать собой, своим телом, своей последней границей? Почему — я?»

Это не мой долг. Это не моя ошибка. Это не моё падение.

Квартиру можно продать. Да, мы потеряем многое. Но часть долга мы покроем. Остальное — выплатим. Постепенно. Как все. Как нормальные люди.

А если Давыдову хочется шлюху — можно позвонить сестре. Она с удовольствием сыграет в эту грязную лотерею ещё раз. У неё это получалось.

А я в такие игры — не верю.

Мужчина — тот самый блондин — уже в одних трусах. Его грудь подрагивает, он весь в предвкушении. Кажется, он уже на взводе. Интересно, он сам должен что-то Давыдову? Или ему просто нравится участвовать? А может, Борис сам не может, и для него это способ — наблюдать?

— Я не хочу, — говорю я, громко и чётко, как приговор.

Давыдов качает головой.

— Поздно, Олеся. Раздевайся. Сама. Или мы тебе поможем.

Я сглатываю. Горло сжимается от страха. Пальцы вцепляются в подол платья. Дыхание рвётся.