Книга Мои две половинки 2, страница 51 – Анна Есина

— Так, что там ещё? — он сделал вид, что руки не заметил. — Гараж в цоколь замутим. Тут огородик, — он очертил неясный квадрат позади рва. — Там свинарник, стойло для коня, загон для коров и курятник.

Сволочь какая. Решил меня в доярки переквалифицировать. Ага, щаз.

— Вон там дерево посадишь, баобаб, а на макушке скворечник для ящерки, — решила подыграть и ребром ладони потёрлась о самую вкусную часть его тела.

— Сонь, я прямо горю желанием посадить два баобаба, натянуть между ними гамак и кое-кого хорошенько на нём отжарить.

— В самом деле? — спросила невинно, развернулась к нему лицом и вполне серьёзно добавила: — Это один из твоих объектов?

— Это мой свадебный подарок тебе, развратная ты штучка, — ответил со всей серьёзностью, потом наклонился и поцеловал в губы почти невесомо. — Выходи за меня замуж, Сонь. Только ты и я. А этого, — он взял мою руку, снял с пальца верхнее обручальное кольцо, сдавил в кулак и зашвырнул не глядя, — мы ликвидируем. Согласна?

— А как скоро ты достроишь тот балкон, на который будешь вытаскивать меня поутру? — я кусала изнутри щёку и отчаянно старалась не впасть в очередную слезливую мылодраму.

— К следующей осени гарантирую.

— Надо будет взять с тебя нотариальную расписку, — хихикнула, а потом прижалась щекой к груди и громко сказала: — Я согласна, Ром, но Аглаи не будет, хоть режь меня.

— Хорошо, родишь мне Жозефину, — криво ухмыльнулся он, и я поняла, что просто обязана встретить старость рядом с этим мужчиной.

Потому что он и есть моя душа.

К разговору с Ильёй я готовилась как к казни. Изначально решила, что обсуждать расставание мы будем наедине. Ехидные комментарии Ромки делу не помогут, а может и навредят. Хотелось завершить эти крышесносные отношения на лёгкой мажорной ноте, чтобы ни у кого не осталось обид и недомолвок.

Что я сама чувствовала по этому поводу? Вселенскую грусть. И животный страх. Мне добровольно надлежало отказаться от гигантской части себя. Сердце не просто обливалось кровью, оно умирало в муках и кровоточило на каждом вдохе.

Рома ещё до семи утра умчал на работу. Я съездила в больницу, чтобы получить официальную неделю отгулов, вернулась домой и застала Илюшин рабочий рюкзак в прихожей.

Он спал, так и не раздевшись до конца. Вытянул ноги в носках поверх одеяла, уткнулся лицом в мою подушку и гулко посапывал. Правильнее было бы закрыть дверь и позволить ему как следует отдохнуть, но чудовищная тоска костлявой дланью сдавила горло, и я осторожно забралась на матрас. Свернулась вокруг него калачиком, прижалась разбитым носом к плечу и закрыла глаза.

Почему он такой? Совершенно ничего не ценит, не умеет дарить тепло тем, кого любит. Ведь он любит, я точно знаю. И меня, и Ромку. Только лучше бы он питал к нам равнодушие, потому как ту смертельную инъекцию чувств, которую он проецирует на нас, давно запретили Женевской конвенцией.

Я пролежала так почти до обеда. Изредка водила пальчиками по спине или руке, перебирала вихры на макушке и запрещала себе плакать. Едва попыталась встать в туалет, Илья накрыл мой живот ручищей и вдавил в себя.

— Не так быстро, тигра, — хриплым со сна голосом проворчал на ухо и потянулся, укладываясь на бок. — Ты дома, потому что уже вечер?

— Нет, обед, — ответила тихо, — куда я с таким шнобелем?