Книга Зов Водяного, страница 42 – Ольга ХЕ

Вторая песня была о огне — не о солнечном — о печном, о том, что трещит, пахнет хлебом и берестой. Он слушал и морщился — легко — сухость звуком его резала. Щучья стража при этом опускала головы — ирония была — редкость.

Третья — тихейшая — была как шаг по туману. О том, как можно жить, слыша всё, и никем не быть услышанным. О том, как великие воды кормят всех — а им самим никто не принесёт крошки хлеба просто так, без цены. О том, как голос собираешь — как перлы — и вдруг понимаешь: перлов много — а разговора — нет. Он стоял, вытянувшись, словно нёс груз — не тяжёлый — свой. И больше не улыбался.

— Ты думаешь, я играю? — спросил он, когда последний звук ушёл в перламутровые губы. Голос стал сиплей, чем обычно. — Игру я давно переиграл. Я — жду. Меня — не ждут. Вот и вся тайна.

— Тогда не зови тех, кто прийдя — исчезает, — ответила Арина. — Зови тех, кто разговаривает. И уважай их слово.

— Уважаю, — кивнул он на узел в её руке. — Смотри — держу. — И поднял взгляд — прямо, без хитрости. — Имя, что ты там, должно быть, выслушала… — он выпустил воздух — не воду — из груди, как человек, которого прижало. — Не зови меня так. Не потому, что свяжешь. Потому, что зазвенит — не вытерплю.

— Не назову, — пообещала Арина. — Пока ты держишь слово.

Он кивнул. Вода вокруг их — теплее стала на толщину пальца. Сом-камергер усами очертил круг — «слышано». Кикиморы переглянулись — «узел — на месте». Осетрина вдалеке перевернулась — «принято».

В ту «ночь» Арина снова пошла в нишу голосниц. Старые пели с ней — не хором — каждый своим дрожащим, слабым звуком, и от их дрожи строился хор, которого не слышат у людей. А на исходе ночи, когда медузы почти погасли, а вода стала темна-голубой, как купецкий суконный кафтан, у завесы появился леший — чужой, лесной.

— Девка, — сказал он, шурша корой в голосе, — берег у тебя крепкий. Смотри — не по самую маковку в воду входи.

— У меня узел, — показала Арина. — И «стоп». Справлюсь.

— Узел — ладно, — кивнул Лесной. — А вот сердце — запутай себе меньше, чем ему. Иначе и узлы рассохнутся.

— Держать буду, — пообещала.

— А держи, держи, — проворчал он и растворился в своей тени.

Воды вокруг чертога прожили ещё один круг. Водяной не нарушил обет: не касался, не давил, не пробовал петь ей на горло. Он приходил — слушал — уходил. И в тех приходах Арина всё ясней видела не только его власть и капризы — видела его древность. Он знал имена речек, которых уже нет; названия ремёсел, что умерли; песни, которыми кормили младенцев, когда вместо люльки была корыта. И в каждом таком знании был привкус одиночества — как железо на языке.

— Дан… — начала она однажды — и осеклась, помня обещание.

— Не надо, — ровно сказал он. — Я — Царь-Омут. Хозяин. Водяной. Для тебя — тот, кто держит слово. Так — легче.

— Так — честней, — согласилась Арина. — И ещё. — Она вынула моточек красной нити — тот, кикиморин. — Дай слово при тиши — не мешать мне ходить в тихую нишу. Не следить за каждым моим узлом.

Он долго молчал, глядя поверх её головы — туда, где в мягком свете медуз плыли пылинки. Потом сказал:

— Говорю: ходи. Не буду мешать и подглядывать. Пока твоя песня не зовёт бурь.

Она завязала на нити второй узел. Вода спела тихий звук — подтверждение. Раки процарапали «уговор».