Книга Зов Водяного, страница 40 – Ольга ХЕ

— Держала, — кивнула Арина, и сердце в ней пляснуло — не радостью — узнаванием. — Значит, слово — его цепь. А еще что?

— Сухость, — подал голос третий перламутр — хрипловато, старо. — Он не любит сухое. Полынь сушёная, зверобой солнцем вытянутый, рушник, на ветру вымоленный — всё то его печёт. Не болью — редкими пятнами. Он к сухому не пойдёт сам.

— И железо, — вполголоса добавил кто-то в тени. Арина обернулась — сом-камергер, старый Сенька-усатый, осторожно втянул воду. — Не всякое. Сухое железо, что от печи, без воды. С таким железом мужики вьются — сетки скрепляют. Он его не тронет. Но ты того железа тут не найдёшь.

— Мне не железо нужно, — тихо проговорила Арина, — мне — правда.

— А правда вот, — вмешалась неожиданно Осетрина-казначейница, проплывая неторопливо по дальнему краю. Голос её был низок, тяжёл, каждая фраза — как движение хвоста. — Он — стар. Я видала князей, вырезанных из дерева, и сторожа мостового, что цепь держал, а потом — ни моста, ни сторожа. А он — есть. Он один, как ствол у вывороченной ивы. Он держится за сердце своё: Камень-Глас на дне омута. Без него — он не он. Но тебе тот камень — не надобен. Тебе — слово надо. И ещё — не пой в пустоту. Пой — ответом. Он тоскует — оттого и поёт по ночам. Тоска — его слабость. Не мука чужая — своя. По ней его и берут: тихо, без злости.

— Свой камень зовёте Камнем-Гласом? — спросила Арина. — Значит, слушается он того, кто умеет слушать?

— Верно мыслишь, — и раки-писцы на мокрой доске процарапали знак «верно услышано». — Песней можно чуть-чуть повернуть течение, — сказал один рак, отрываясь от работы. — Но не ломай русло, — добавил другой. — Лес ругается, когда реку ломают.

— А имя? — Арина снова вернулась к главному. — Коли не держится он словом человеческим, есть ли у него имя, что можно звать? Не для власти — для правды назвать.

Долгая пауза. Медузы за стеной мёдно вздохнули. Кикиморы перестали перебирать нити. Сом-камергер водил усами — считал удар воды. И наконец старшая перловица сказала:

— Было когда-то, в давние годы, когда люди звались иначе и бабы рожали на воде, — звали его Данилом Глубином. Так звала его первая — не утопленница, нет — княжна пойменная, что ушла к нему сама, как ты. Имя осталось в воде, как камень в русле: вроде не видно, а течение всё равно его помнит. Назовёшь — не свяжешь, но рану в нём тронешь. Болеть станет. Легче не будет — тебе ли ему. А вот звук его — что он тебе давал, — тот береги. С ним можно открывать двери, где у нас нет засовов.

Арина завязала третий, последний узелок. Красная нитка на пальцах стала тёплой.

— Благодарю, — сказала она просто. — За правду — хлебом не отдаришься. Песней — отдам.

— Пой только не криком, — хмыкнула Осетрина. — Крик — беда. А беда — не гостья.

На обратном пути к нише её остановили угри-посыльные — шустрые, любопытные.

— Девка, — шуршаще-звонко проговорил один, высунув мордочку, — а скажи, правда ли, что на суше есть огонь, что кушает дерево и не пьёт воду?

— Правда, — усмехнулась Арина. — Такого у вас не заведёшь.

— И ладно, — вздохнул угорь. — От такого добра — один дух.

У камышовой завесы преградила дорогу кикимора, другая, не сторожевая, а плетейница.

— Я слышала, — сказала она, не шипя, а ровно, — ты узнавать шла, а не красть. За это — держи. — И протянула маленький моточек красной нити — толще прежнего, шелковистее. — Сей нитью завязывают обеты не людям, воде. Когда он тебе даст слово — завяжешь узел. Не развяжет — пока сам же его и не развяжет. А сам себя не всяк охотник резать станет.