Книга Зов Водяного, страница 19 – Ольга ХЕ

Она усмехнулась опять — на дне голоса. И именно от этой усмешки по телу еще раз пошли мурашки, потому что она почувствовала — не только он ее читает — и она его. В том, как он «смотрит», было удивительно мало алчности и много — узнавания. Как когда остывшая вода касается ожога — не чтобы взять, чтобы снять жжение.

— Как тебя зовут? — спросила она, когда песня на миг отпустила. — Не для чужих. Для себя.

— Я не храню человеческих имен, — ответил он, и было в этом не хвастовство, а данность. — Имена приходят извне и уходят. У меня — звучание. Так меня узнает глубина.

— Тогда дай мне звук, — попросила она неожиданно мягко. — Тот, что твой. Я буду знать, что это — ты.

Туман, казалось, на миг стал плотнее, и в этой плотности что-то прозвучало — не нотами. Как будто кто-то провел по огромной натянутой струне рукавом. Низко, глубоко, так, что отозвалась грудина, и даже пальцы на ногах почувствовали этот отклик. Арина не удержалась и улыбнулась — искренне, в темноту.

— Слышала, — сказала. — Запомню.

— Запомни, — отозвалась вода. — Я тебя — уже.

Она не была невестой его воды; она была голосом, который сам пришел. И он говорил с ней — не с вещью, не с добычей, — с человеком. Это она поняла очень ясно. И в эту ясность вплелось то самое, запретное, колющее внизу живота, от чего становится трудно сидеть прямо и хочется — да, хочется — чтобы еще раз коснулись ее холодом. Не чтобы взять. Чтобы вспомнить, что она живая.

— Скажи, — она не отвела глаза от черной глади, в которой ловила его омутные зрачки. — Если я уйду сейчас — ты отпустишь? Если я скажу «нет» — ты не придешь за мной?

Долгая пауза. Длиннее, чем туман способен держать один облик. И в этой паузе — правда.

— Я — вода, — наконец сказал он. — Я не иду. Я — жду. У меня — терпение. У людей — нет. — И после мгновения, мягче: — Если скажешь «нет» — я не возьму. Если скажешь «иди» — я приду. Ты — живая. Ты — решаешь.

Ее плечи расправились, как у рябины, на которую сели птицы и улетели. Это был ответ — тот самый, который делает дорогу ровней без единого камня. Она кивнула — сама себе. И вдруг — как в награду за честность — сухие, холодные, и в то же время невероятно живые губы вновь коснулись — не кожи, воздуха над ней — так тонко, что жар и холод схлестнулись в одну волну. Легкое «мм», не звук — присутствие. Чуть ниже уха, там, где кровь иногда заставляет серьгу качнуться. Легче, чем прошлый раз. Внимательнее. И от этого — глубже.

— Хватит, — прошептала она, чувствуя, как голос становится шершавым. — На сегодня.

Он отступил — без упрямства, без укора, с тем спокойствием стихий, перед которым человеческая суета всегда смешна. Вода снова пошла едва заметной рябью. Лягушки сменили тон молчания на тихие гортанные звуки. Где-то провел глазами лесной — и эти глаза не стали ближе. Болотник под кувшинкой двинулся — на пальм толщину.

— Ты найдешь дорогу назад? — спросил он так же спокойно — не как хозяин, как тот, кто знает местность.

— Если ты не будешь путать, — с насмешкой ответила она. — И если те, кто слушал, не станут тянуть.

— Я велю — не путать, — сказал он. — Но не всем мои приказы кровные. Тебя поведет — песня. Не переставай, пока не выйдешь из моего сердца. Потом — молчи. И не оглядывайся.

— Я и так не люблю оглядываться, — сказала Арина и почувствовала, как внутри нее — в том месте, где недавно лежал холодный поцелуй — разливается спокойствие. — Но если еще раз захочу — я позову.