Книга Зов Водяного, страница 17 – Ольга ХЕ

— Ты позвала меня, — шепот наполнил пространство между грудной костью и позвоночником. — Ты пела.

— Я пела — себе, — упрямо ответила она. — Чтобы не бояться. Не думай, что я звалa тебя. Я зову — свободу.

Тишина колыхнулась — то ли усмешкой, то ли одобрением.

— Свобода идет ко Мне, — спокойно сказал голос. — Все, что хочет быть свободным, приходит в воду. В ней нет замков, есть глубина. В ней нет ключей, есть тишина.

— В воде — сети, — парировала Арина. — И узлы.

— Узлы — ваши, — ответ был мягким, как пальцы, и в то же время отрезающим, как ледяной край. — Мои — течения.

Ей очень хотелось увидеть его — не отражение, не звук, — самого. Желание было острым, почти болезненным, но в нем не было полуночной покорности. Она прижала ладонь к бортовой доске, будто к ручке двери.

— Покажись, — сказала, не прося. — Если зовешь — выйди из тени. Не люблю тех, кто шепчет без лица.

Долго ничего не происходило — лишь туман, узкий, как шрам, перебирался с одного края омута на другой. Ива сгибала ветви, лист по листу, и этот шорох, казалось, был единственным звуком на всем белом свете. А потом — без всплеска — вода в середине круга стала темнеть, сгущаться, как молоко, которое перестали мешать. Она набрала в себя тень и лунный свет, свела их в один цвет. Арина не моргала. Из этой сгущенной середины поднялось — не тело, не силуэт; скорее намек на него: плечи, на которые падают тяжелые водороси; линия шеи, из которой в ночи вырастают тонкие деликатные мускулы; и — глаза. Те самые, слишком темные. Они не были злым провалом — скорее обещанием прохлады.

— Так лучше? — голос был уже не только в голове. Он был вокруг — в воде у борта, в мягком наплыве тумана, в листе, скользнувшем по ее руке. — Меня называют по-разному. Хозяин глуби. Царь-омут. Водяной. Ты можешь звать — как тебе удобней.

— Я буду звать тебя так, как захочу, — не плясала она вокруг имен — просто сказала. — И если уж ты явился — говори прямо. Зачем ты зовешь меня?

Он улыбнулся не губами — поверхностью воды. На ней, как укус, возник и тут же растекся лунный блик.

— Ты пришла туда, где поют. Ты поешь правильно. Мои воды любят такие голоса. Они — как первый лед: чистые, звонкие, острые. На них хочется встать.

— Я — не твоя, — ответила Арина. — Голос мой — мой. И ноги — мои. На них я стою сама.

Произнесла — и почувствовала, как кровь ударила сильнее; слова всегда отдавались ей телом. В глубине пошло едва слышимое биение — редкое, глухое. Она узнала этот ответ — сердце омута — и чужое сердце.

— Не моя, — согласился он без обиды. — Пока. — И вдруг — так легко, без усилия, будто это и не действие, — что-то холодное, влажно-прохладное коснулось ее шеи, сразу под ухом. Не ветер: у ветра нет такой внимательности. Не лист: лист не умеет выбирать. Прикосновение жило — осторожное, задержавшееся на миг, исследующее. Как губы. Как поцелуй, который узнает, где у тебя бьется кровь.

Арина вздохнула — коротко, непроизвольно. Вздох этот был не страхом, а удивлением своего же тела. По коже от шеи к плечам, от лопаток к ключицам побежали мурашки — мелкие, как семена маковые. Это было так неправдоподобно — и так действительно, что на секунду мир остался только в этом круге кожного жара и влажного холода.

— Не смей, — сказала она, но голос ее не сорвался, был низким, туго натянутым, как струна. — Не вздумай брать без моего слова. Я — живая. И я — не вещь.