Книга Зов Водяного, страница 21 – Ольга ХЕ

Она вздрогнула — не от страха, от узнавания. Тишина вокруг сжалась, словно чаша в ладони.

— Я сказала, что сама позову, — ответила она — твердо. — Или ты не умеешь ждать?

— Умею, — отозвался тот, кто был глубже слов. — Долго. Но нынче — не про ожидание. Пойдем.

Туман разошелся дорожкой. Вода посветлела, как будто под ней кто-то зажег фонарь. Из темного круга поднялась фигура — не отражение, не намек, а он сам: высокий, как льдинный столб; плечистый, как корневище старой ивы; с одеждой, сшитой из струй и теней; волосы — тяжелые, тягучие, водорослевые — распущены по плечам, и на них светились редкими искрами крошечные улиточные раковины. Кожа — бледная до голубизны в тонких местах; глаза — омуты, в которых жил лунный огонь, не отражаясь, а горя изнутри. На висках — тонкие жилки водяного света; на запястьях — браслеты из мелких раковин и рыбьих костей, каждая кНичего грубого в нем не было. Но все — было закон. Воздух вокруг него уплотнялся без усилия, как если бы сам мир чуть сместил центр тяжести — в его сторону.

— Ты вошла в мой круг, — сказал он, и вода под лодкой повела веснушчатые круги. — Я — не пришел. Я — здесь. И мне по закону воды полагается показать гостье дом. Чтобы ты знала, о чем говоришь «да» и «нет».

— Дом — под водой, — она вскинула бровь. — А я — не рыба.

Он улыбнулся не губами — лунными бликами на ключицах.

— Нынче будешь. Ровно настолько, насколько захочешь. — И протянул руку.

Рука была не холодной — прохладной, живой, тяжелой, будто держишь в ладони текущую струю. Он не сжал ее, не дернул — но движение, которое пошло дальше, было непререкаемо: вода вокруг лодки встала, как спина животного, и понесла вниз. Лодка скрипнула и — исчезла. Аринины ступни коснулись воды — и не почувствовали привычного «проваливаюсь». Напротив, вода встретила их, как мягкий пол. Все равно было страшно: тело помнит, что под тобой — глубь; легкие помнят, что воздух — наверху.

— Дыши, — сказал он тихо, почти ласково. — Чужим — трудно с первого раза.

Он коснулся ее ключицы кончиком пальца. Кожа там теплая, тонкая. На месте прикосновения вспухла прозрачная жемчужная бусина — как пузырек, но не лопнувший; она знала — это воздух. Бусина распалась на россыпь светлых точек, ушла внутрь — в горло, в грудь, в кровь — и стала частью дыхания.

Арина сделала вдох — рефлексом — и охнула: вода вошла, как густой прохладный пар, глянцевая, с привкусом железа и мяты. Легкие не сжались, не зажглись — напротив, развернулись, наполнились как никогда — глубоко. Память тела запоздало дернулась: «ты же тонешь», — но в этом «тонешь» не было боли. Она выдохнула — вода из нее вышла светлой дымкой и тут же рассыпалась в пузырьки, подхваченная невидимым ветром.

— Не смотри вверх, — сказал он. — Там — твоя привычка. Смотри — сюда. — И повел.

Они шли вниз — неторопливо, как спускаются по ступеням, где ступень — это слой воды и времени. Над головами проходили рыбы — стройные тени, перламутровые спины, белые животы; хвосты, как запятые. Где-то в стороне пролетел стайкой серебряный дождь — мальки. По стенам этого невидимого лестничного колодца струились зелено-золотые ленточки — водоросли, как занавеси. Луночный свет преломлялся, делая бесшумные столбы, и в них плыла пыль — не грязь, память речных дней: опилки, лепестки, шелуха от слов.