Книга Заберу твою боль, страница 44 – Лина Коваль

— Но это пока обезболивающий укол действует. Завтра будет больно… — вздыхает.

— Не будет.

— Знаю, что будет…

— Я заберу твою боль…

И попрошу медсестру, чтобы поставила еще один укол, если надо.

Эмилия вздыхает, будто бы всем телом пропускает через себя больничный воздух и снова зовет.

— Ренат?..

— Да.

— Время… лечит? — спрашивает она, глядя в потолок.

— Хм…

Терзаюсь внутренним парадоксом, свободно гуляющим в черепной коробке.

С одной стороны, испытываю непреодолимое желание соврать. Успокоить, утешить, убаюкать. Сделать все, чего не сделал тогда, когда оставить ее было предательством. Сказать, что обязательно станет легче. «Ты молодая». «У тебя еще столько всего будет». «Со всеми бывает».

С другой — не хочу врать больше, чем уже это когда-то делал. Только не ей. Только не сейчас, когда она максимально обнажена потерей. Своим горем.

— Возможно, — хриплю. — На свете существуют болезни, которые со временем проходят. Я такие не встречал. За острой стадией всегда идет хроническая. Боль стихает, но становится монотонной и перманентной. Временами усиливается. Временами почти сходит на нет. Но бесследно ничего не исчезает, Эмилия. Никогда и ничего.

— Думаю, ты прав. Спасибо!.. — шепчет.

Она кивает. Кажется, что благодарно.

Я хочу что-то сказать… Не знаю, подбодрить, рассмешить. Может быть, даже разозлить. Никогда не видел ее более живой, чем когда она на меня злилась. Красивая — как никто, возбужденная, дикая, словно грациозная кошка — такой ее запомнил. Такой вспоминал…

— Эм…

— Не говори ничего. Пожалуйста. Не надо меня утешать. Никто и никогда не заменит мне их... Я ведь не дурочка. Я знаю, что у меня будут дети. В конце концов, сейчас есть миллион вариантов, чтобы они появились… Я просто… просто хотела ребенка. И тогда, и сейчас. Хотела почувствовать, не знаю… — грустно улыбается и вздыхает. — Глупо, наверное…

— Говори, — прошу. — Уверен, что там нет ничего глупого.

— Хотела… почувствовать материнскую любовь. Понять, как бы мама меня любила, если бы осталась жива. Почувствовать ее не на себе, а… внутри. В своем сердце. Понимаешь?..

— Понимаю.

— И вообще, иметь хоть кого-то… кроме папы… И Глеба, — быстро договаривает.

Снова смотрит в потолок стеклянным взглядом, а я смотрю на нее.

Эмилия Литвинова. Ее рассуждения и ход ее мыслей всегда, если не поражали, так обезоруживали, своей прямотой и искренностью.

Я резко поднимаюсь, возвращаю стакан к графину — на стол и двигаю стул к больничной койке. Обхватываю холодную, узкую ладонь и сжимаю ее, заставляя Эмилию посмотреть на себя, а затем не выдерживаю: тянусь к ее лицу и большим пальцем пытаюсь стереть синеву с нижнего века.

На своей щеке тоже чувствую прикосновение.

Легкое, почти невесомое, но вполне ощутимое. Ласка мимолетная, но меня — взрослого, всегда собранного мужика — снова ведет от нее, как желторотого юнца.

Мы смотрим друг на друга в упор. Чувствую себя идиотом, разглядывающим произведение искусства, и не сразу вспоминаю, где мы и по какому поводу…

Ловлю робкую полуулыбку, от которой пухлые губы розовеют.

— Все будет хорошо, — воспаленный мозг выдает какую-то глупость.

— Да уж... — закатывает глаза.

— Хочешь… я расскажу тебе, чем отличается хороший разведчик от плохого?..

Эмилия задумывается и пытается просчитать ход моих мыслей наперед, а затем сдается и расслабленно выдыхает.