Книга Путь отмщения, страница 8 – Эрин Боумен

— Ты же предупредишь, если услышишь подозрительный шум раньше меня, да, девочка? — спрашиваю я Сильви и треплю ее по шее. Грудь у меня снова туго перетянута, и для случайного встречного я надеюсь сойти за парня. Не то чтобы с мальчишкой справиться труднее, чем с девчонкой, но одинокая девушка, едущая через перевал в горах Брэдшоу, привлечет гораздо больше ненужного внимания. Дьявол, да мне теперь безопаснее притворяться парнем до конца жизни. Фронтир не для слабых духом, а к женщинам здешние места особенно безжалостны. Иногда мне кажется, что весь мир против нас.

Я оглядываюсь на Либби: она трусит за нами, опустив голову. Лошадь уже немолода — па завел ее задолго до моего появления, — но я не собираюсь бросать ее на голодную смерть. К тому же они с Сильви неразлучны, как парочка старых дев. Если Либби сумеет одолеть перевал, на равнине ей, думаю, станет легче.

Извилистая тропа забирается все выше, и с середины дня пейзаж перед глазами почти не меняется: все те же освещенные солнцем южные склоны гор Брэдшоу и долина внизу. Река Хассаямпа ведет за собой, спрямляет путь сквозь заросли кустарников и ежевики; с высоты седла русло кажется полностью пересохшим, хотя мне известно, что вода уходит под землю намного дальше, почти у самого Уикенберга.

Хассаямпа. «Река, текущая вверх дном».

Мне не очень-то нравится ехать вдоль ее русла. Индейцы любят воду. Преступники любят воду. Вода притягивает неприятности. Чем скорее я окажусь в Уикенберге, тем лучше, а путь туда неблизкий даже верхом. Повезет, если к сумеркам доберусь до Уолнат-Грова.

И все же я не спешу погонять Сильви. Земля на тропе бугристая, ее пересекают корни деревьев, и если одна из лошадей оступится, я окажусь легкой добычей не только для четвероногих, но и для двуногих хищников.

Спуск с перевала дается тяжелее подъема. Жара усиливается, ландшафт становится суше. Сосны сменяются низкорослым колючим кустарником, а земля выглядит скорее выжженной, чем плодородной. Там, где тропа вплотную подступает к реке, каменистое русло в два раза шире жалкой струйки воды, бегущей к югу. Я отпускаю поводья и даю лошадям напиться, а сама перекусываю вяленым мясом из заплечного мешка, не слезая с седла.

Оглядываюсь на гору — и на тропе, готова поклясться, кто-то есть, но так далеко, что удается разглядеть только темный силуэт. Когда я тянусь за ружьем, человек вскакивает и с оленьей грацией исчезает в густых зарослях.

Я прищелкиваю языком, подзывая Либби, и разворачиваю Сильви к югу, а волосы у меня на загривке стоят дыбом. Давно этот индеец следит за мной? Преодолевая перевал, я не слышала ни звука, кроме цоканья подков и шума ветра в верхушках сосен.

Нужно уходить. Удирать без оглядки.

Я пришпориваю Сильви и надеюсь, что Либби не отстанет.

* * *

Уолнат-Гров — самый унылый городишко на свете. Весь центр состоит из нескольких зданий, два из которых — салуны. Там, где земля поровнее, с полдюжины переселенцев обустроили фермы, и только они здесь и радуют глаз. Впрочем, любая растительность в этих краях едва ли мне по пояс, да и обрабатывать такую землю — невеликое счастье. Сплошь песок и сухая глина.

А ведь когда-то здесь кипела жизнь. Впрочем, как и в других заброшенных шахтерских городках. Когда в Аризоне появились первые золотоискатели, они принялись копать и бурить каждую пядь земли в поисках драгоценных самородков. Затем, каким бы скудным ни оказалось месторождение, они столбили участок, перепродавали право на будущую шахту какому-нибудь небедному деляге из пионеров-переселенцев и отправлялись на поиски новой жилы. Вот только деляги довольно быстро раскусили, что не все месторождения одинаково прибыльны, некоторые даже не стоят времени, потраченного на разработку, и в итоге жалкие шахтерские поселки вроде Уолнат-Грова быстро обезлюдели. Первыми их покинули золотоискатели. С их оттоком общины мелели и пересыхали, как реки в пустыне, пока там не оставались лишь пропащие души — бедолаги, кому больше некуда податься. Выжили только те поселения, где были или богатые залежи золота, как в Уикенберге, или хорошая земля, как в Прескотте, который к тому же когда-то был столицей — и теперь снова ею стал.