Книга Путь отмщения, страница 108 – Эрин Боумен

Мы в последний раз бросаем взгляд на цель нашего путешествия и спускаемся к осликам. Когда Джесси отвязывает веревки, вдалеке раздается одинокий выстрел, взрывая сонную тишину гор. Мы оба вскидываемся в сторону звука: он доносится откуда-то с другой стороны горной гряды, которую нам нужно пересечь.

— Роуз? — спрашивает Джесси.

— Или призрачный стрелок.

— Нет никакого призрачного стрелка.

— Тогда кто вчера был наверху каньона во время перестрелки? Вальц говорил, что в этих горах творятся всякие странные вещи. А Билл думал…

— Я знаю, что думал Билл, — обрывает меня он. Потом сглатывает ком в горле и, не глядя мне в глаза, добавляет: — Идем дальше.

Он шлепает осликов по крупам, подгоняя вперед, но плечи у него поникшие. Вот так он выглядел и вчера: сдавшийся, утративший надежду. Мне страшно. Еще одна такая потеря — и он окончательно сломается и перестанет быть собой. Тогда от Джесси Колтона ничего не останется.

Дневной переход превращается в пытку.

Сколько бы мы ни продвигались вперед, цель не приближается ни на шаг. Солнце печет спину, саднит царапина на голове от пули, которой Роуз сбил у меня с головы стетсон. Рукава натирают обгоревшие на солнце руки, точно наждак. Я ворчу и злюсь; дорога тяжелая: груды каменных обломков, которые приходится обходить, кактусы, шипастые кустарники, цепляющиеся похлеще колючей проволоки. Джесси притворяется, будто идти ему легко, но я замечаю, как он прижимает руку к груди, как прерывисто и тяжело дышит.

Почти все утро над нами, не отставая, кружит ястреб, и только к полудню птица сдается и улетает на поиски другой добычи. Мы находим небольшую тень под уступом скалы и садимся отдохнуть. Я пью из фляги. Джесси жует вяленое мясо и делится со мной. Мы перекидываемся буквально парой слов, но меня это устраивает, потому что говорить не о чем. Вот доберемся до шахты, найдем Роуза — тогда другое дело.

После полудня мучения продолжаются: дорога лучше не становится, идти надо осторожно. В одном месте даже приходится воспользоваться горным снаряжением Вальца, чтобы перебраться через скалистый уступ. Джесси сосредоточенно вяжет узлы на веревке, нахмурив лоб. Но когда мы спускаемся, то обнаруживаем, что ослики уже отыскали обход по земле и опередили нас и вся эта возня с веревками была напрасной. Мы подшучиваем друг над другом, но как-то невесело. Мы устали, нас мучает жажда. У Джесси остается слишком много времени на мысли о брате и о том, что Роуз с ним сделал. Он все больше молчит и мрачнеет с каждой минутой.

Когда мы одолеваем худшую часть пути и спускаемся в поросшую кактусами долину, по небу уже разливаются яркие краски заката.

— Наверное, на сегодня отбой, — говорю я. — Все равно мы далеко не уйдем с наступлением темноты.

Джесси молча кивает.

Я сама готовлю ночлег. Нахожу ровный, без камней, участок земли, на котором можно раскатать подстилки. Снимаю поклажу с осликов и отпускаю их пастись на длинной привязи, не позволяющей отходить далеко. Костер разводить не рискую, иначе нас заметят. На ужин все равно одно вяленое мясо.

Джесси жует его с каменным выражением лица. Он не чистит свои ремингтоны, ничего не рисует в блокноте. Взгляд его уперся в носки ботинок, но вряд ли он их видит. Когда у меня отняли па, я превратилась в фурию, в сжатую пружину, готовую распрямиться в любой момент. А Джесси, потеряв Билла, полностью утратил присутствие духа. Ни огня, ни вспышек гнева. Он сам на себя не похож.