Книга Я. Тебя. Сломаю, страница 76 – Ольга Дашкова

— Молчи, – прошептала, увидев в его глазах желание что-то сказать. – Ничего не говори. Иначе между нами будет скандал.

И он послушался. Амир Демир, привыкший к тому, что весь мир склоняется перед его волей, промолчал.

Но его тело… его тело кричало громче любых слов.

Я помню каждую деталь. Как дрожали его руки, когда он расстегивал молнию на моем платье. Как он замер на мгновение, когда ткань упала к моим ногам, обнажив кружевное белье. В его дыхании чувствовался голод – не просто физический, а нечто более глубокое, первобытное.

В его глазах горел огонь, темные зрачки расширяются, поглощая радужку, а на скулах заиграли желваки. Я никогда не видела мужчину в таком состоянии – на грани контроля, готового сорваться в пропасть желания.

— Элиф, – выдохнул он мое имя так, словно это была молитва или проклятие.

Но я снова приложила палец к его губам и покачала головой. Слова все разрушили бы. Сделали бы происходящее реальным, заставили бы нас признать то, что мы еще не были готовы признать.

Тогда он схватил мою руку и прижал ладонь к своей груди, где под черной рубашкой бешено колотилось сердце. Его сердце билось ради меня. Из-за меня. И в этом жесте было больше признаний, чем в тысяче слов.

Его губы накрыли мои – жадно, отчаянно, словно он пытался поглотить мою душу. Я ответила ему с той же страстью, цепляясь за плечи и притягивая ближе. Между нами не осталось места ни для воздуха, ни для мыслей, ни для сомнений.

Потом он поднял меня на руки, понес к кровати. Но не бросил, как в первую ночь. Он бережно опустил меня, словно самое дорогое сокровище, и просто стоял рядом, глядя на меня.

В его взгляде было столько эмоций: желание, нежность, что-то похожее на благоговение. И боль. Странная, щемящая боль, которую я не могла понять.

Потянулась к нему, начала расстегивать его рубашку. Пуговицы поддавались медленно, а мои пальцы дрожали от волнения. Когда ткань наконец упала на пол, я замерла, разглядывая его торс.

Шрамы. Множество шрамов – тонких, как ниточки, и широких, рваных, словно от ножа. Карта его жестокой жизни, написанная на коже. Я коснулась одного из них – длинного, пересекающего ребра, – и он вздрогнул.

— Больно? – прошептала я.

Он покачал головой и накрыл мою руку своей.

— Только когда ты не прикасаешься, – хрипло ответил он.

И тогда я поцеловала каждый шрам. Медленно, нежно, чувствуя, как он напрягается под моими губами. Его дыхание стало прерывистым, а руки сжали мои распущенные волосы.

Когда я добралась до самого большого шрама – в форме звезды на левом плече, – он не выдержал. Схватил меня за плечи, развернул и прижал к кровати, нависая сверху.

— Ты сводишь меня с ума, – прорычал, впиваясь губами в мою шею. – Совершенно, безнадежно с ума.

Его поцелуи были жадными, требовательными. Амир оставлял на моей коже следы – засосы, легкие укусы, – словно метил свою территорию. А я… я просила еще.

— Амир, – выдохнула, выгибаясь под ним. – Пожалуйста…

Он застонал – низко, гортанно, этот звук шел откуда-то из глубины его души. Он сорвал с меня белье – торопливо, почти грубо, ткань затрещала в его пальцах. Затем сорвал остатки одежды с себя.

А потом была боль. Острая, пронзительная, когда он вошел в меня одним мощным толчком. Я вскрикнула, вцепившись в его плечи, и он замер.