Книга Завеса зла, страница 67 – Елена Дорош

— Так. С прадедом все ясно. Он боялся и не зря. Ну, а когда он помер, почему твой дед не повесил ее на стену в память об отце?

— Какое-то время она висела в кухне, но бабушка сказала, что так она прокоптится и испортится. Решили перевесить и временно поставили за шкаф. Там она и осталась. Нехорошо, конечно, но хранить память о немке, которая держала у себя раба, не особо хотелось, а знатоков живописи у нас в семье не водилось.

— А ты?

— Да какое там! Если честно, я по этой части слаба до безобразия. Стыдно, конечно, но не всем же эстетами быть.

— А Нейман, получается, стал первым эстетом в семье?

— Он тоже нашел картину случайно и заинтересовался, разумеется. Даже в раж вошел, а потом понял, что это пустышка, и оставил за шкафом.

— Как давно он заинтересовался картиной?

— Давно. Я не помню.

— Так. Ясно.

— Что тебе ясно?

— Именно за картиной приходила твоя ночная визитерша.

— То есть все эти игры с разбитыми коленками и порванной одеждой ради того, чтобы украсть… даже не знаю, как сказать… подделку?

Глеб так разозлился, что даже уши покраснели вместе с щеками.

Вот новость! Этот тип умеет краснеть.

— Настя, хватит тупить! Ты же не идиотка, чтобы ничего не понимать! Ты же нашла антистеплер! Она снимала им скобы с подрамника!

— Наверное, действительно идиотка. Но сам подумай. Если бы в семье Магды хранился шедевр, могла ли она не знать об этом? Или ты думаешь, она сделала бы пацану из России подарок в миллион марок? Или сколько там?

— А если она его любила?

— Все равно не верю. У меня есть горький шоколад. Будешь?

— Не ем. Мой ареал обитания – мир мармелада, пастилы и сливочной помадки.

— «Дунькину радость» забыл.

— А что, есть?

— Нет. Только горький бельгийский шоколад.

— Понимаю. Белая кость. Какая у тебя девичья фамилия?

— Николаева.

— Анастасия Романовна Николаева. Не родственница последней правящей династии?

— Царям Романовым? А что, похожа?

— Очень. Особенно в сфере шоколада.

Не выдержав, Настя расхохоталась. Получается у него смешить.

Глядя на ее смеющийся рот, Глеб опять почувствовал себя плохо.

Надо как-то соскочить с кривой дорожки, ведущей в ад. Но как?

Ответ на этот крайне важный вопрос найти он не успел.

Раздался звонок сотового, и Глеб схватился за него, как утопающий за соломинку.

— Подгребай в отдел, – произнес довольный Галимов. – Дело передали нам. И помощников подкинули. Целых две штуки. Все как на подбор!

— Татары? – наивным голосом спросил Глеб.

— Умные, дебил!

Для него оставалось загадкой, почему Настя так сопротивлялась версии, что все события каким-то образом связаны с картиной, доставшейся ей от предка.

Не хотела признаться, что не разглядела в ней шедевра? Или не хотела верить, что ее муженек был замешан в неприглядной истории?

Да все что угодно может быть, но ему от этого не легче, потому что узнать правду без картины нереально.

Или все-таки стоит попробовать?

Если есть один шанс из тысячи, то помочь ему может только Агния Мейер – передовой искусствовед всех времен и народов.

Остается придумать, как явиться к ней после того, как он так беспардонно бросил ее два года назад.

В конце концов он решил, что Агния, скорей всего, давно мысленно послала его ко всем чертям и даже не помнит, как он выглядит.