Книга Забег на невидимые дистанции. Том 1, страница 270 – Марьяна Куприянова

— Хорошо, я попробую, – решилась Нина и начала жестикулировать, помогая себе излагать материал. – Вообразим пустую коробку. Нет, лучше пустую комнату. А в ней атом. Всего один. Естественно, он перемещается по доступному ему замкнутому пространству. Непрерывно и хаотично. Эти ребятки вообще никогда не стоят на месте, если уж зашла речь… Представим, что есть прибор, регистрирующий это перемещение. То есть мы можем следить, где атом находится.

Но этого мало. Люди решили, что им нужно обязательно заранее знать, куда переместится атом из заданной точки. Нетрудно понять, что возможных траекторий огромное множество. Пока атом не переместился, он находится в суперпозиции, иными словами, в подвешенном состоянии, потому что может с равной вероятностью двинуться по какой угодно из миллиона траекторий. Неизвестно, по какой, пока он ее не выберет. Что заставляет его делать тот или иной выбор, мы не знаем. Как не знаем, что заставляет свет вести себя то как частица, то как волна.

Ученые придумали математическую функцию для описания и в какой-то мере предсказания перемещения атома внутри подобной модели. Так вот, в момент выбора конкретного пути волновая функция атома схлопывается, оставляя только одну траекторию из всех равновозможных. Только что атом мог оказаться в миллионе точек одновременно, но реальность не приемлет виртуальность. Ей нужна конкретика, потому что она имеет дело с нашими глазами. Кто-то полагает, что дело как раз в глазах, точнее, в людях, которые не способны увидеть множественность суперпозиции, вследствие чего атом выбирает только один путь и движется по нему. Но куда деваются все остальные пути? Испаряются? Только потому, что мы их не видим?

Нина выразительно посмотрела на Клиффорда, должно быть, ожидая ответа. И напрасно. Офицер поднял брови и ошеломленно признал, что ни черта не понял. Точнее, что-то уловил, конечно, но в самом начале, пока атом еще не начал двигаться. Чем дальше Нина объясняла, тем тоньше становилась наметившаяся связь. Все-таки это была совсем не его область…

— Момент обретения определенности лишает нас множественных вариантов реальности. Игра «случилось – не случилось», – еще более неясно заявила девочка, помахав кистью так, будто объясняла, почему светит солнце.

— Сделаем вид, что я понял, – кивнул Клиффорд, – но связи с мультивселенными я все равно не улавливаю. Ты описала реальный эксперимент?

Нина улыбнулась с самодовольным видом.

— Вы на что-то все время отвлекаетесь вместо того, чтобы вникать в услышанное, офицер.

Клиффорд сделал вид, что намека не понял.

— Эксперимент реален. Функция тоже. А связь с мультивселенными сейчас покажу на примере.

Она взяла в руки шар, показала ему, словно не шар это был вовсе, а увеличенный атом, разбежалась и бросила. После удара осталась стоять одна кегля. Механизм убрал ее. Лоуренс ждал. Нина плюхнулась за столик и глотнула воды, не обратив внимания на то, откуда и когда она тут появилась.

— Пока я не сделала бросок, никто во всем мире не знал, каким он будет. Промажу ли я, собью все кегли, или только одну, или две, и так далее; или, может, сломаю палец во время броска. Или проломлю стенку. Или брошу шар в экран, или в потолок. Или уроню шар на пол и пробью дыру. Или поскользнусь. Или заступлю за линию, и мне придется перекидывать. Варианты возможного будущего, где побеждает самый статистически вероятный. И в момент броска он становится единственным. Остальные отваливаются. Схлопываются. Теперь они где-то, где мы их не увидим. Не зарегистрируем своими органами чувств.