Книга Я переиграю тебя. Реванш, страница 236 – Тори Майрон

Не совсем понимаю, почему он вспомнил именно ту нашу идиотскую детскую шалость, но радуюсь, что Давид говорит хоть о чем-то. Его молчание я бы сейчас не выдержал.

— Конечно помню. Тогда наша выходка чуть не зародила крупный конфликт между Верховым и нашей семьей.

— Да… Мы знатно облажались.

— Согласен.

Мы ненадолго замолкаем. Я продолжаю тяжело дышать, изо всех сил пытаясь не потерять сознание, и фокусирую все свое внимание на кузене, вслушиваясь в его тихий голос:

— Тогда ты попытался взять всю вину на себя, чтобы родители не наказывали меня.

— Этой детали я уже не помню.

— А я помню, – его сиплый голос разбавляется хриплым выдохом. – Я помню все разы… когда ты пытался… защитить меня, хотя я этого даже не просил.

— Ты тоже много раз выручал и защищал меня.

— Потому что я хотел быть… таким же хорошим братом… каким был ты, – прерывисто сообщает Давид со слабой улыбкой и наконец переводит мутный взгляд на меня, пробивая в моей груди дыру, размером с гребаный Юпитер.

Потому что вижу в его глазах прощание, которое ни за что не стану принимать.

— Не смей, блять! Не смей, Давид! Ты должен выдержать! Не поступай так со мной! – заставляю себя повысить голос, хотя сил на это абсолютно нет. – Без тебя я не вывезу все это дерьмо! Слышишь?! Не смей сдаваться! Ты должен жить!

Я повышаю громкость голоса, но брат игнорирует мои слова. Продолжает смотреть и тихо произносит сквозь хриплое дыхание:

— Ты был… последним, кто видел… Ангелину… живой.

— Не смей! Держись! Ты должен держаться! – продолжаю требовать я, хотя понимаю, что он меня не слышит. Или не хочет слышать.

— Скажи… какие были… ее последние слова? – задает он вопрос, но я не отвечаю, просто не могу.

В пересохшем горле будто застревает осколок, разрезающий все голосовые связки, ведь я прекрасно помню, что Ангел мне сказала на прощание:

«Не допусти, чтобы Давид сильно напился. Не хочу потом всю ночь с ним возиться.»

— Скажи… прошу тебя… я хочу знать, прежде… – его голос гаснет в очередном хрипе, и я мысленно заканчиваю вместо Давида.

Прежде чем уйти.

Блять!

— Давид, пожалуйста… Держись… Мы же всегда были вместе… С самого детства. И с этим мы тоже должны справиться… Вместе. Просто держись… Не сдавайся… Пожалуйста, – натуральным образом начинаю умолять брата, пусть на отшибе сознания и горит осознание, что это бесполезно.

Он уже сдался.

— Скажи, – просит он почти беззвучно, своим слабым голосом сообщая, что я не имею права продолжать молчать. Времени не осталось.

— Ангелина попросила, чтобы я передал тебе, что она будет ждать тебя дома, – без запинки вру я и чувствую, как в груди все сгорает до пепла, когда уголки губ брата едва заметно приподнимаются.

Он улыбается. Слабо.

В последний раз.

— Спасибо, – тихо благодарит он, глядя мне точно в глаза. – Говорю же… – еще тише. – Ты хороший брат, – почти беззвучно сообщает мне, что не поверил ни единому моему слову.

А дальше…

Дальше жизнь в его глазах погасает, лишая меня последнего родного человека. Я замираю и пялюсь на застывший взгляд Давида, устремленный на меня, чувствуя, как физическая боль трансформируется в нечто более сильное, всепоглощающее, невыносимое, невыразимое никакими словами… И, блять, я не сдерживаюсь. Все-таки кричу что есть мощи, начиная вырываться и выпуская из себя все, что надеялся сохранить внутри, не поддаваясь эмоциям.