Книга Внимание! Мы ищем маму, страница 73 – Милана Лотос

— По-разному. Но в основном... спокойно. Как на старую фотографию, которую жалко выбросить, но и на стену уже не повесишь. Потёрлась, выцвела. Иногда даже кажется, что это был не со мной. Словно кино про чужую жизнь смотрел.

— А у меня она сейчас вызывает странную нежность, — задумчиво сказала Настя, и её голос стал тише и теплее. — Как будто смотришь на человека, который долго шёл по темноте, спотыкался, падал, и наконец-то увидел вдалеке огонёк. Маленький, но свой.

Я взял её руку. Ту самую, на которой было кольцо с сапфиром, и который сегодня казался особенно тёмным и глубоким в осеннем свете.

— Это ты у нас специалист по спасению заблудших душ, — сказал я, и голос мой вдруг охрип от нахлынувшей нежности.

— Ой, да ладно тебе, — она смущённо потупилась, но её пальцы крепко сцепились с моими, тёплые и надежные. — Я всего-то одного бывшего мента с тремя детьми приручила. И то, кажется, это он меня приручил.

— И как тебе живётся в этом зоопарке? — поинтересовался я, останавливаясь, чтобы поправить сбившееся на Софийке одеяльце.

— Шумно, — она выдохнула, но по лицу было видно, что это её любимый шум. — Но весело. Иногда пахнет спортивной формой, пластилином и тушёнкой, которую Стёпа почему-то решил разогревать на завтрак. Но, знаешь... — она посмотрела на меня, и в её глазах заплясали те самые весёлые искорки, которые свели меня с ума в самый тёмный период жизни, — мне это дико нравится. До слёз. Даже когда Тёма пытается накормить гречневой кашей кота, а Стёпа с умным видом объясняет, почему наша хрущёвка с архитектурной точки зрения — преступление против человечества и ее нужно снести ко всем чертям.

— А Софийка? — я кивнул на коляску, где наша дочь во сне шевелила губами, словно пробуя на вкус какой-то детский сон.

— А Софийка пока только ест и спит. И хмурится во сне, точно бухгалтер, проверяющий годовой отчёт, — улыбнулась Настя, и всё её лицо озарилось такой безграничной любовью, что у меня защемило сердце.

Мы дошли до пруда и сели на ту самую скамейку.

Та самая, где когда-то дрожали колени и застревало в горле самое главное слово. Теперь на её спинке висела маленькая, забытая кем-то детская варежка.

— Костя с Аннушкой вчера заходили, — вдруг вспомнила Настя, глядя на уток, сварливо расталкивающих друг друга у берега. — Принесли торт. «На пробу», говорят. А Костя всё пытался незаметно, будто так, между делом, согнуть одной рукой металлическую ложку.

— И? — я не мог сдержать улыбку, представляя эту картину.

— Не согнул. Покраснел весь, прожилки на лбу надулись. Но старался так искренне, — она рассмеялась. — Зато Аннушка так на него посмотрела... будто он не бывший участковый, а Эйнштейн, лично открывший теорию относительности. Говорят, в субботу снова по магазинам, смотрели обручальные кольца.

— Наш Костян. Жених-культурист, — я покачал головой, испытывая странную смесь умиления и гордости за друга. — Никогда не думал, что он будет выбирать между гантелями и формой для свадебного торта. Жизнь круче любого детектива.

Мы сидели в тишине, слушая, как утки крякают на пруду, как ветер шелестит последними листьями на клёнах и как тихо посапывает в коляске наша дочь.

Прошлое с его бурями, болью и отчаянными битвами окончательно отступило, стало далёким и нерезким, как силуэты вечерних огней на другом берегу. Оно больше не жгло, а лишь тихо согревало, напоминая, каким долгим был путь к этому простому, обычному вечеру.