Книга Внимание! Мы ищем маму, страница 60 – Милана Лотос

— Кажется, могу, — улыбнулась Настя и придвинулась ко мне максимально близко, а затем выдохнула и поцеловала меня. В губы. Сказать, что я ошалел, — ничего не сказать. У меня сорвало башню напрочь, и я окончательно понял, что полюбил. Снова. Сильно. И кажется… навсегда.

Она целовала меня. Я целовал ее. И в тот момент это казалось самым прекрасным, что могло быть.

Я углубил поцелуй, отвечая ей всей накопившейся болью, страхом и благодарностью. В мире, где всё рушилось, её губы были единственной реальностью. Мы сидели в холодной машине, в кромешной тьме ночи, а, казалось, будто нас окутало тёплое, спасительное солнце.

Когда мы, наконец, разомкнули губы, я, не отпуская её лица, прошептал, касаясь её лба своим:

— Тогда поехали. Вместе.

Дорога до больницы пролетела в новом, странном состоянии. Адреналин никуда не делся, но теперь он был смешан с чем-то светлым и твёрдым. Я сжимал её руку на рычаге КПП, и это простое прикосновение придавало мне сил больше, чем любая бравада.

Больница ночью встретила нас звенящей, пугающей тишиной. Яркий свет люминесцентных ламп отбрасывал резкие тени, превращая знакомые коридоры в лабиринт из страха и чужих тайн. Каждый наш шаг гулко отдавался в пустоте, и мне казалось, что за нами следят из-за каждого угла.

Мы нашли ординаторскую, в которой должен был быть Пономарёв. Дверь была приоткрыта. Хирург сидел за столом, сгорбившись над какими-то бумагами, но по его застывшей позе было видно — он не работал, а просто прятался от собственных мыслей. Увидев нас, он вздрогнул так, будто мы были не людьми, а призраками.

— Настя? — его голос дрогнул. — Что вы… что вам нужно в такой час?

— Правда, Виктор Сергеевич, — тихо, но неумолимо сказала Настя, закрывая за нами дверь. — Нам нужна правда.

Я сделал шаг вперёд. Кабинет вдруг стал тесным, воздух — густым и спёртым.

— Игнатенко сегодня ночью был у моих детей, — начал я, и голос мой звучал низко и опасно. — Он напугал моего трёхлетнего сына. Он думает, что может безнаказанно ломать жизни. И я знаю, что вы часть этой долбанной машин, которой самое место на свалке.

Пономарёв побледнел. Он отвёл взгляд, его пальцы нервно забарабанили по столу.

— Я не знаю, о чём вы говорите. Я врач. Я лечу людей, — прошептал он дрожащим голосом.

— Вы лечите тех, кто платит Игнатенко! — не выдержала Настя. Её глаза горели. — А те, кто ждёт своей очереди по закону? Они для вас что? Статистика? Биологический мусор? Виктор Сергеевич, я работаю с вами бок о бок. Я вижу, как вы смотрите на этих больных, я знаю, что вы не бессердечный человек! Вам не плевать на них, — она взглянула мужику в глаза, — посмотрите на меня. Посмотрите, черт побери! А теперь ответьте, что заставляет вас это делать? Что они имеют на вас?

И тут в его глазах что-то надломилось. Вся напускная строгость спала, обнажив измождённое, испуганное лицо человека, загнанного в угол.

— Вы не понимаете… — он прошептал, и его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. — Это не просто деньги. Это… система. Если ты в неё вошёл, ты уже не выйдешь. Они… они знают всё, — прошептал он и испуганно огляделся, словно кто-то смотрел на него и тянул к нему свои клешни, — про мою дочь. Про её учёбу за границей. Про старые долги… Один неверный шаг — и всё рухнет. Не останется ничего. Ни меня, ни вас, ни больницы.