Книга Внимание! Мы ищем маму, страница 19 – Милана Лотос

Были только ее губы, ее запах, смешанный с запахом осенней ночи, и оглушительная тишина, наступившая внутри меня.

Я оторвался, тяжело дыша.

Она смотрела на меня, ее глаза блестели в темноте, губы были припухшими.

— Дурак, — прошептала она, и в ее голосе не было злости. Была только усталость и какая-то обреченность. — Совсем дурак.

— Знаю, — хрипло ответил я, все еще не отпуская ее. — Но я… я не могу иначе.

Она медленно покачала головой, выскользнула из моих объятий и, не оглядываясь, пошла к калитке.

— Завтра, Андрей. Если хочешь поговорить… приходи завтра. Одним днем раньше, одним днем позже…

— Я понял. Приду.

— Надеюсь, в этот раз ты не сбежишь?

Я ехал домой, и губы все еще горели от ее поцелуя. В голове стоял звон, смесь эйфории и паники.

— Надеюсь, в этот раз ты не сбежишь?

Ее слова бились в висках, как набат.

— Нет, Насть, на этот раз я не сбегу, — прошептал себе в ответ, — я уже не тот мальчишка, который испугался ответственности.

В доме было тихо.

Тесть и теща уже спали. Я заглянул в комнату к сыновьям. Степа спал, сжавшись калачиком, на лице остались следы от слез. Тема раскинулся звездочкой, его дыхание было ровным и безмятежным. Я поправил у обоих одеяла и пошел в нашу с бывшей женой комнату, скинул одежду и рухнул на кровать. Мыслей не было, только тяжелая, свинцовая усталость.

Я провалился в сон, как в бездну.

Мне снилось, что я бегу по темному лесу. Впереди мелькает огонек — то ли окно, то ли светлячок. Я бегу изо всех сил, но не могу догнать. А сзади на пятки наступает чей-то тяжелый, мерзкий смех. Смех Васи? Костика? Не знаю. Я просто продолжаю бежать и не оглядываться.

И вдруг сквозь сон я почувствовал что-то теплое и мокрое. Сначала это вписалось в сон — будто я бегу по луже. Но ощущение стало навязчивым, липким. Я застонал и попытался отодвинуться, но не смог. Потом услышал тихий всхлип.

Я резко открыл глаза. В кромешной темноте комнаты я разглядел маленький силуэт, прижавшийся ко мне.

— Мама… — прошептал Тёма, утыкаясь мокрым лицом мне в бок. — Мама, велнись…

Сердце упало куда-то в пятки.

Я включил ночник на тумбочке. Малыш лежал в промокшей насквозь пижамке, а вокруг него на простыне растекалось большое мокрое пятно. Он описался… опять. И теперь дрожал от страха и холода.

Во мне не было ни капли злости. Ни раздражения. Только острая, режущая боль. Он звал маму. Ту, которая ушла не обернувшись. И нашел утешение у меня.

— Ничего, малыш, ничего страшного, — я сел, взял его на руки. Он прижался ко мне, весь напряженный, ожидая крика или шлепка. — Это ерунда. С кем не бывает.

Я отнес его в ванную, снял мокрую пижаму, быстро обтер влажной салфеткой. Его маленькое тельце дрожало.

Мы вернулись в комнату, и я достал из пакета упаковку подгузников, что купили днем. Вскрыл и достал один. Что за чудо-юдо. Это как? Это куда? Липучки какие-то.

Развернул чистый подгузник и, ковыряясь в полутьме, попытался его надеть. Получалось криво и нелепо, но вроде бы держался.

Скинул промокшую простыню, натянул сухую. Все движения были медленными, будто засыпающими. Я лег, укрылся одеялом и притянул Тему к себе, прижав его спиной к своему животу, укрыв его до подбородка.

Он вздохнул глубоко, судорожно, всем телом, его дрожь потихоньку утихла. Через пару минут его дыхание стало ровным и глубоким. Тёма уснул.