Книга Хрустальная ложь, страница 66 – М. Эль

Улицы Нью-Йорка, обычно такие привычные, казались чужими. Шум города давил, яркие огни слепили. Девушка села в машину, завела двигатель, но не тронулась с места. Руки крепко сжимали руль, костяшки побелели. Она смотрела прямо перед собой, стараясь не думать. Не чувствовать.

Но это было невозможно.

Образы дедушки, обнимающего бабушку, отца, нежно поправляющего выбившийся локон матери, их взгляды, полные безмолвной, всепоглощающей любви — всё это всплыло перед глазами. И в этих образах не было ни власти, ни борьбы, ни успехов, ни поражений. Была лишь любовь. Безусловная. Которая говорила: "Отдохни. Не волнуйся. Ты важна, просто потому что ты есть."

Она, Валерия, всю жизнь стремилась к тому, чтобы быть достойной этой любви, доказывая свою силу, свою непобедимость. А они… они просто хотели, чтобы она была.

Первая слеза скатилась по щеке. Горячая, обжигающая, непривычная. За ней потянулась вторая, третья. Горло сдавило спазмом, и из груди вырвался глухой, сдавленный всхлип. Маска, которую она так долго носила, дрогнула, а затем рухнула.

Она прислонилась лбом к рулю, закрывая глаза, и позволила себе рассыпаться. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с остатками туши. Это были слёзы разочарования, слёзы усталости, слёзы внезапно осознанной одинокой дороги, которую она выбрала. Слёзы по тому, чего ей так не хватало, но что она считала слабостью. Она плакала впервые за много-много лет, и этот плач был таким же мощным и разрушительным, как и её гнев.

Дома, в своей новой, такой идеальной крепости, Лилит скинула туфли и пиджак, прошла в гостиную. Она села на пол, прислонившись к холодной кирпичной стене, и позволила слёзам течь дальше. Она была одна, и никто не видел её слабости.

Виктор, наблюдавший за ней через мониторы, видел, как она плачет. Его сердце сжалось от странной, непривычной боли. Ему хотелось стереть эти слёзы, обнять её, что-то сказать, что-то сделать. Но он не мог. Он был лишь наблюдателем. И ему оставалось только смотреть, как его "судья ада" оплакивает себя. Ведь именно он сделал так, чтобы она попала именно к его психотерапевту. Мужик был хорошим. Ему самому часто мозги вправлял. Однако, такая реакция... Он чувствовал себя одновременно виноватым и... чертовски беспомощным. Это было чувство, незнакомое ему, и от этого ещё более сильное.

…

Однажды ночью он снова появился. На крыше. Никто не знал, как, чёрт возьми, он туда попал, но он стоял, опершись о парапет, словно призрак или чёртов властелин мира. В зубах — тонкая сигарета, дым от которой вился причудливыми узорами в холодном ветре, а его взгляд был прикован к пульсирующим огням ночного города, расстилающегося под ними.

Валерия, почуявшая его присутствие прежде, чем её слух уловил хоть какой-то звук, появилась на балконе. В её руке привычно лежал пистолет, с которым она никогда не расставалась.

— Знаешь, Рихтер, — произнёс он, не оборачиваясь, его голос был спокойным, ровным, но в нём звенела стальная нить. — Ты слишком хорошо маскируешься. Почти поверил, что ты просто адвокат, сражающаяся с несправедливостью.

Её губы изогнулись в тонкой, опасной усмешке. Ветер развевал пряди её волос, придавая ей дикий, неукротимый вид.

— А ты слишком настырен для человека, которому я уже трижды угрожала пистолетом и один раз почти прострелила башку.