Книга Хрустальная ложь, страница 49 – М. Эль

— Не вздумай никому рассказывать об этом, — пробурчала она, не отрывая взгляда от котенка, который наконец-то начал слизывать молоко, его маленький язычок работал с отчаянной энергией. Голос Лилит был низким и угрожающим, но в нем прозвучала странная нотка, которую Селина сразу же уловила.

— Конечно. — девушка не могла сдержать ехидной улыбки, стоя в дверном проеме. В руках она держала телефон, и Лилит заметила, что яркий экран светится, а маленькая красная точка мигает. — Никто и никогда не узнает, что железная мисс Рихтер тайно спасает бездомных котов. Особенно если я сниму это и никому не покажу.

Лилит подняла на нее взгляд, ее глаза сузились, но на губах, обычно сжатых в жесткую линию, мелькнула тихая, почти незаметная улыбка. Это была та улыбка, которую видели лишь немногие, и всегда в моменты ее предельной уязвимости.

— Пришлешь кому-нибудь — я тебя засужу, — сказала она, и в ее голосе было столько же предупреждения, сколько и странного, нового чувства.

Кот остался. Его назвали Лекс, в честь латинского слова «закон» — иронично, учитывая его хаотичное появление в упорядоченной жизни Лилит. Он быстро освоился в ее кабинете, превратив один из самых нижних ящиков для документов в свою личную крепость, а по ночам он сворачивался у нее на груди.

Однажды вечером, когда мягкое мурлыканье Лекса вибрировало сквозь ее тонкую блузку, когда его теплое, крошечное тельце стало частью ее собственного ритма, Лилит закрыла глаза. Это был момент тишины и странного покоя, невиданный в ее обычно бурной жизни. И тогда, впервые за очень долгое время, в ее голове прозвучала тихая, почти несмелая мысль:

Может быть, я всё ещё человек.

Это было откровение, хрупкое и мощное, пробивающееся сквозь слои цинизма и отчуждения, которые она строила вокруг себя годами. Мурлыканье Лекса было тому подтверждением.

Он начал появляться везде. Не просто тенью, скользящей по периферии ее зрения, а ощутимым, почти наглым присутствием, проникающим в каждую щель ее тщательно выстроенной жизни. В коридоре суда, где гулкое эхо шагов не могло заглушить тонкий, тревожащий шорох его плаща, Лилит чувствовала его взгляд на своей спине, словно прикосновение ледяных пальцев, от которого по позвоночнику пробегала дрожь — не страха, но дикой, звериной настороженности. В кофейне на углу, где она обычно искала убежище от мира, он сидел за столиком у окна, его глаза, цвета расплавленного льда, находили ее поверх дымящейся чашки, и внезапно даже самый горький эспрессо казался слаще, а воздух — наэлектризованным предвкушением.

Иногда, когда она поднималась на пыльную крышу старой заброшки, где ветер гулял свободно, унося с собой все лишнее, и где она иногда выпускала пар, стреляя в мишени, он появлялся и там. Беззвучно, словно сотканный из самой тени, он вырастал рядом, его высокая фигура вырисовывалась на фоне серого неба, и его присутствие было таким же неотвратимым, как закон гравитации. И всегда — с тем же невозмутимым, почти ленивым спокойствием, будто их встречи не случайны, а неизбежны, часть тщательно спланированной, эротической игры, в которой Лилит никак не могла понять правил, но уже чувствовала себя участницей.

— У тебя потрясающая меткость, — его голос, низкий и обволакивающий, скользнул по воздуху, когда он подошел, наблюдая, как она целится в ряд пустых бутылок на перилах крыши. Она ведь пока не решалась обустроить пристройку под тир правильно. Дыхание Лилит стало чуть глубже, но рука, державшая пистолет, не дрогнула. Она чувствовала его за спиной, его жар, тонкий аромат дорогого одеколона и чего-то еще, более дикого, животного, что заставляло ее инстинкты вибрировать.