Книга Хрустальная ложь, страница 41 – М. Эль

— Ты что натворила?! — Киллиан тогда чуть не схватился за сердце, его голос дрожал от смеси гнева, ужаса и гордости.

— Спасла вашу репутацию, — невинно ответила она, потягивая апельсиновый сок, словно только что вернулась с прогулки.

— Ты угнала машину с охраной и подорвала склад!

— Технически, склад подорвался сам, — поправила она. — Я просто создала условия.

Валериан тогда просто рассмеялся, его смех был громогласным и одобрительным. — Вот ведь. Вся в мать. И в меня тоже.

Её мир был красивым, тёплым и живым. Двор наполнялся смехом, когда вся семья собиралась за ужином: вино, паста, истории, шутки. Они спорили громко, обнимались крепко и любили — безусловно.

Адель читала книгу, поучая всех вокруг, Валериан играл жене на пианино, так как это всегда успокаивало его жену. Эмилия и Киллиан спорили о стратегии клана, их голоса были полны страсти. А Лери бегала между ними, с кошкой на руках, вечно куда-то опаздывая, но всегда оказываясь в центре внимания.

Вся вилла звучала её смехом. Её голос, звонкий и упрямый, будто держал дом в тонусе, не давая ему погрузиться в слишком серьёзную тишину.

— Leri mia, — говорил Валериан, её дед, с лёгкой улыбкой, полной гордости и снисхождения, когда она устраивала очередной скандал, нарушая идеальный порядок виллы или внося хаос в скучные семейные собрания. — Ты — буря. Но и буря нужна, чтобы море не застаивалось, чтобы не превратилось в болото. Не меняйся.

И правда. Она была бурей. Маленькая, наглая, яркая буря Андрес, которая могла разрушить всё на своём пути, но делала это с таким очарованием, что на неё невозможно было злиться.

В ней текла кровь четырёх великих семей, чьи имена были синонимами власти и влияния в Европе: Андрес (итальянская страсть и дипломатия), Ауэр (искусство и красота), Рихтер (непредсказуемость и сила) и Росси (точность и хладнокровие). Эта смесь делала её не просто сильной, а уникально опасной и притягательной.

С глазами, в которых отражалось море — глубокое, переменчивое, — и сердцем, которое не знало страха, но умело любить с той же силой, с какой она ненавидела несправедливость.

Тогда, в Италии, в этом защищённом, тёплом мире, она не знала, что однажды ей придётся уйти.

Что тоска по дому станет физической болью, которая будет сидеть под рёбрами, как осколок, напоминая о себе в самые неподходящие моменты.

Что воспоминания о громком смехе семьи, о запахе свежеиспеченного хлеба и оливковых рощ будут греть и мучить одновременно, превращаясь в золотую клетку, из которой она сбежала.

Но в те годы — в доме, где солнце играло в стекле, отбрасывая золотые блики на мраморные полы, в крепких объятиях мамы, под строгим, но всегда справедливым взглядом деда и тёплым, всепрощающим смехом бабушки — она была просто Лери.

Любимая, бесстрашная, невозможная.

И, пожалуй, самая живая из всех. Она была воплощением неукротимой силы, которая ещё не знала, что такое настоящая потеря, но уже предчувствовала, что её ждёт великое будущее, полное как триумфов, так и боли.

Тихим, почти неслышным стуком в дверь лофта Лилит отворилась. На пороге стоял Маркус — высокий, элегантный мужчина лет пятидесяти, с серебряными висками и проницательными, но доброжелательными глазами. Он был одет в безупречный костюм, а его улыбка излучала профессионализм и уверенность. Рядом с ним стояла Селина, которая уже успела вернуться и, кажется, ждала этого момента с нетерпением.