Книга Хрустальная ложь, страница 405 – М. Эль

И тихо прошептала, почти неразборчиво, глядя на свой живот:

— Виктор… вернись ко мне… пожалуйста…

Особняк Андрес, с его историей, величественными залами и бесценными произведениями искусства, шумел, жил, наполненный приглушенными голосами и скрипом старых полов. Но для Валерии он был не убежищем, а клеткой. Не золотой — стальной, с бархатными стенами, скрывающими острые углы. Каждый взгляд, каждое движение, каждый вздох окружающих казался ей чужим, пропитанным фальшью и невысказанными упреками.

Она ходила по его коридорам, будто по старым, незажившим ранам. Каждый портрет предков на стенах был отголоском прошлого, которое она проклинала. Каждый шаг отдавался болью памяти. Каждый запах — старой древесины, свежего кофе, цветочных духов — был напоминанием о том, что она здесь чужая. Что её обманули. Что её предали. Что она так и не простила до конца. Да, семья наверняка считала её инфантильной дрянью, неуравновешенной истеричкой, но ей было плевать. Она не искала их одобрения, не желала их понимания.

Родня, с упорством, достойным лучшего применения, пыталась вести себя так, словно ничего не произошло. Словно она не сбегала, нарушив все правила и приличия. Словно они не пытались выдать её замуж за нелюбимого. Словно её сердце не осталось лежать под обломками склада в Нью-Йорке, раздавленное взрывом, похороненное под пылью и бетоном.

Но она не верила больше никому. Даже себе. Даже своему разуму, который пытался шептать ей о надежде.

Дверь её комнаты, которая теперь казалась ей единственным прибежищем, открылась без стука. Алан вошёл без приглашения — как всегда, привычно игнорируя чужие границы.

Высокий. Почти такой же сильный, как их отец, но в его осанке не было той абсолютной жесткости. С таким же острым взглядом Андрес, который мог пронзить насквозь — но в отличие от Валерии, в его глазах ещё теплилась мягкость, способность к состраданию. У неё эта мягкость иссякла уже давно, выжженная горем и предательством. Он остановился у двери, наблюдая за старшей сестрой, которая стояла у массивного мраморного камина, держась за его резной край, словно это был последний спасательный круг в бушующем море.

— Могу? — спросил он, его голос был глухим, непривычно неуверенным.

Валерия не повернула головы, только усмехнулась — пусто, без малейшего намёка на веселье, лишь горькая гримаса на бледных губах.

— Ты уже вошёл,Глава.

Алан сморщился, его лицо исказилось от неприязни к этому слову. — Вот этого не надо.

Она медленно подняла на него глаза — холодные, золотисто-стальные, такие же, как у их отца в моменты максимального разочарования, когда он смотрел на слабых или непослушных.

— А что тебе «не надо», Алан? Признания факта? — она чуть наклонила голову, в её тоне сквозила ядовитая ирония. — Ты глава.

Он подошёл ближе, не обращая внимания на колкость, и сел в одно из кресел напротив неё, кивнув охране, чтобы ушли. Лишь когда они остались вдвоём, Алан устало выдохнул, его плечи поникли.

— Это было несправедливо, Лери. Я знаю. Тебя никто не должен был заставлять. И брак… — он на мгновение замялся, подбирая слова. — Ты должна была стать главой, и это знали все. Я не хотел отнимать у тебя власть. Я был ребенком. И я не хочу, чтобы ты злилась на меня. Но я не понимаю, в чем конкретно ты меня обвиняешь?! Я не просил этого места!