Книга Хрустальная ложь, страница 394 – М. Эль

Старший охранник отвечал медленно, словно каждое слово ему давалось через кровь, его голос был низким, дрожащим, полным невыносимой боли.

— На… складе. П… произошёл… взрыв.

Мгновение — и мир сорвался с петель. Раскололся, рассыпался в пыль, оставив её стоять посреди беззвучного хаоса.

— Что? — её голос был лишь выдохом, рваным, не верящим.

— Склад… полностью уничтожен. Там работали механики, инженеры… Все погибли.

Она смотрела на них, не моргая. Глаза были широко раскрыты, но зрачки словно отказывались воспринимать реальность, защищая её от удара. Как будто ничего не услышала. Как будто мозг отказался складывать буквы в смысл, защищаясь от невыносимой, жуткой правды.

— Нет, — сказала Валерия спокойно. Почти ровно. Слишком ровно, эта ровность была пугающей, неестественной. — Нет. Это… это ошибка.

Они молчали. Их молчание было тяжелее любого приговора, тяжелее всех слов, которые могли бы быть сказаны.

А она вдруг, сама не понимая, почему, прижала ладонь к животу — инстинктивно, будто тело само пыталось защитить то, что внутри уже кричало от боли, предчувствуя утрату, ещё не осознанную, но уже неизбежную.

— Он жив, — прошептала Валерия, её голос был полон отчаяния и упрямой, безумной веры. — Виктор не мог… Не он. Нет.

И уже через минуту — она, словно одержимая, побежала в дом, прочь от этого кошмара, её ноги несли её сами, не слушаясь разума.

Её люди — и его — стояли вокруг неё плотным, неподвижным кольцом, готовые пойти за ней хоть в огонь, хоть в воду. Она села в машину, хлопнув дверью так, что стекло дрогнуло от удара.

— Мотор. Сейчас же.

— Госпожа… — голос водителя дрогнул.

— СЕЙЧАС ЖЕ, — её голос был ледяным, стальным, не терпящим возражений.

Машины сорвались с места, шины взвизгнули по асфальту. Дороги были пусты, снег ложился белой, безмолвной пеленой, но ей было всё равно — хоть в стену, хоть в бездну, лишь бы ехать, лишь бы двигаться. Валерия смотрела прямо перед собой, её глаза были сухими, но внутри бушевал ураган.

— Он жив, — повторяла она шёпотом, словно заклинание, словно мольбу, словно пыталась убедить себя, что это правда. — Он просто не отвечает. Он жив. Он жив…

Её пальцы дрожали, сводило судорогой. Зубы сжимались так сильно, что болела челюсть, ломило виски. Она звонила снова. И снова. И снова. Каждый раз — тишина. Звенящая, мёртвая тишина, которая рвала барабанные перепонки хуже любого крика.

Когда машины остановились, у Валерии не было воздуха в лёгких, она задыхалась от ужаса. Склад… Его больше не было. Только искорёженный металл, похожий на разорванные внутренности. Оборванные балки, торчащие к небу, как кости скелета. Горящие остатки стен, поднимающие в небо чёрные, отравляющие клубы дыма, запах гари въедался в лёгкие, в кожу, в волосы. И снег, смешанный с кровью, грязью и сажей, превратившийся в месиво под ногами.

Девушка вышла — ноги предательски дрожали, но она заставила себя идти, заставила двигаться вперёд. Один из бойцов попытался взять её под руку, его глаза были полны сочувствия — она вырвалась:

— Не трогать меня.

Валерия подошла ближе. Под ногами хрустели стёкла, каждый шаг отдавался болью, но она не чувствовала её. Рвали обувь острые куски железа. И там, где должен был быть вход — зияла чёрная, бездонная дыра. Чёрная, как адская пасть, поглотившая всё, что было для неё дорого.