Книга Хрустальная ложь, страница 310 – М. Эль

Она закрывала глаза, проваливалась в этот шёпот, в эту изнуряющую борьбу с собой, пока не слышала шаги за дверью.

Лука появлялся в дверях, не включая свет, его силуэт был едва различим в темноте, на фоне тусклого света из коридора.

— Госпожа… всё нормально? — его голос был тихим, обеспокоенным.

Она быстро вытирала глаза тыльной стороной ладони, стараясь скрыть следы слёз.

— Всё в порядке, Лука. Иди спать. — Голос её был глухим, но твёрдым.

Он хотел что-то сказать, возможно, предложить выпить, или просто посидеть рядом. Но знал — нельзя. Ничего нельзя. У неё были свои границы.

И он уходил.

Она оставалась наедине с морем, его шумом за окном, и болью.

Болью, которая была одновременно свободой. Свободой от лжи, от чужих ожиданий, от фальшивого мира. Но всё равно болью.

Утром — снова смех.

Снова ругань из-за готовки завтрака на старой плите гостиницы.

Снова клубы — правда, уже не такие роскошные, как в Остине, но со своей атмосферой.

Снова карты, которые она шутя раскладывала для своих людей.

Снова лёгкость, которая чувствовалась в каждом движении, в каждом взгляде.

Они нашли новый ритм жизни. Дикие, свободные, живущие одним днём.

Она начала изучать местность. Ходила на заброшенные маяки, ловила рыбу с местных причалов, даже помогала в баре, просто ради интереса. Отвыкала от роскошной жизни, хотя до боли хотелось вернуться в Нью-Йорк и сходить в то самое кафе, где они с Виктором впервые нормально поговорили.

Просто Валерия. Или Лилит. Как угодно.

Но каждый вечер на балконе… каждую ночь… она вспоминала, что Мэн — это не её дом.

Это убежище.

Пауза между дыханиями.

Временное пристанище.

И что в любом штате Америки, в любой точке мира, кто-то продолжает идти к ней.

Не останавливаясь.

Не сдаваясь.

И однажды — догонит.

Она просто ещё не знала, что он уже в Мэне.

Он был здесь. Его люди уже прочёсывали побережье, его глаза не спали.

И он ждал. Ждал того самого момента.

Небо над старым кладбищем было серым, будто выцветшим от времени. Ни солнца, ни яркого света — только мягкая, туманная дымка, которая ложилась на каменные плиты, на покосившуюся ограду, на сухие, шуршащие под ногами осенние листья. Воздух был пропитан влагой и какой-то затаенной грустью.

Виктор шёл по узкой, еле заметной дорожке, петляющей среди могил. В руках он держал букет белых лилий — таких же, какие когда-то любила его мать. Белый цветок в его руке казался каким-то неправильным, слишком нежным, хрупким для того, кто всю жизнь держал в руках власть, оружие и смерть. Но именно лилии — всегда лилии — он приносил ей. Это была их негласная традиция, их тихий диалог с прошлым.

Он остановился у мраморной надгробной плиты, отполированной временем и непогодой. На ней были высечены слова:

«Амалия Энгель.

Любимая жена.

Мать.

Свет нашего дома.»

Ему почти тридцать, но, когда он стоял здесь, рядом с этим холодным камнем, он чувствовал себя маленьким мальчишкой, потерянным и беспомощным. Он был по-прежнему мальчишкой по сравнению с той невыносимой болью, которая жила в этом месте, в этой тишине, в каждом дуновении ветра.

Виктор поставил цветы, их белоснежные лепестки резко контрастировали с серым фоном. Провел пальцами по холодному, гладкому камню, ощущая его вечную неподвижность.

— Привет, мама… — тихий голос сорвался так, как он не позволял себе ни перед кем на свете. Этот звук был полон той мальчишеской тоски, которую он так долго подавлял, но которая всегда находила выход здесь, в этом месте.