Книга Хрустальная ложь, страница 202 – М. Эль

Телефон на тумбочке ожил — сначала одно уведомление, потом ещё, и ещё. Виктор начал долбить: короткие звонки, сообщения, настойчивые, почти панические.

Первое — «Андрес?»,

второе — «Змейка, ответь»,

третье — голосовое, которое она не прослушала,

четвёртое — фото пустого номера отеля и подпись «Жду»,

пятое — «Почему сбросила?»,

шестое — «Ты где?»,

седьмое — «Возьми трубку, или я к тебе прилечу через два часа».

Каждый раз Валерия презрительно отталкивала телефон, как будто так можно было оттолкнуть и собственную боль. Но звонки не унимались: нарастающий ритм, словно барабанная дробь.

Десятый звонок вспыхнул так навязчиво, что ей пришлось всё-таки взять. Она глубоко вдохнула и нажала «принять», чувствуя, как пальцы подрагивают.

— Моя вспыльчивая девочка наконец-то соизволила ответить? — раздалось на другом конце, и голос Виктора звучал не так, как в первый момент — теперь в нём была смесь облегчения и упрёка, но с неприкрытой усмешкой. — Я уж думал, ревность окончательно лишила тебя рассудка, Змейка.

Валерия фыркнула.

— Ревность? С чего бы это? — пробормотала она, пытаясь придать голосу свою обычную надменность, но получилось только сдавленно. — Просто… не спится. И... это тебя не касается.

— Ну конечно, с чего бы моей принцессе ревновать, когда я тут в Лос-Анджелесе… с уборщицами беседую? — Его голос стал чуть мягче, но сохранил игривые нотки. — Это была уборщица, Рия. Честное слово, она просто спросила, не нужна ли мне вода или свежие полотенца, прежде чем я уйду на встречу.

Валерия почувствовала, как тепло разливается по груди — смесь облегчения и неловкого смущения. Он понял. Понял и не осудил, а лишь поддразнил.

— Очень смешно, — тихо проговорила она, но уже без прежней жёсткости. — Мне было не до шуток.

— Я знаю, Змейка, — его голос стал по-настоящему нежным. — Ты заработалась. Нервная и не можешь уснуть. А хочешь, я тебе спою?

Валерия удивлённо приподняла брови. Споёт? Виктор Энгель? Колыбельную? Это было настолько абсурдно, настолько не в его стиле, что она даже не нашлась, что ответить.

— Не молчи, Змейка, — его голос стал чуть мягче. — Мне очень хочется.

И тогда он начал. Нежным, низким голосом он начал петь. Это была какая-то старая итальянская колыбельная, мелодия которой была до боли знакома Валерии с детства, из дома матери. Колыбельная, которую, возможно, пела ей её мать, Адель. Его голос обволакивал её, словно тёплое одеяло, унося тревоги, успокаивая бешено бьющееся сердце. Он пел не идеально, иногда его голос дрожал от недосыпа, но в каждом звуке, в каждом слове чувствовалась такая искренняя нежность, такая глубокая забота, что Валерия почувствовала, как её веки тяжелеют.

Она слушала, как его голос медленно убаюкивает её, унося в мир снов. Последнее, что она услышала, прежде чем погрузиться в глубокий сон, было его тихое: «Dors bien, ma belle…» — «Спи хорошо, моя красавица…»

Телефон выпал из её ослабевшей руки, упал на подушку. Она уснула. Крепким, безмятежным сном, которого ей так не хватало эти дни. Уснула под колыбельную мафиозного босса, который на другом конце страны не мог спать, пока не убедится, что его Змейка в безопасности.

Самолёт сел под утро. Небо над Нью-Йорком было стальным, густым, будто город ещё не проснулся, погруженный в сырую, пронизывающую прохладу. На лётном поле дул резкий, ледяной ветер, но Виктор, выходя из частного терминала, чувствовал только одно — внутри у него странно, почти больно колотилось сердце. Неделя. Неделя видеозвонков, где они говорили обо всём — о кофе, о погоде, о сигаретах, о том, кто из них больше скучает, — и теперь, наконец-то, возвращение.