Книга Паутина, страница 79 – Весела Костадинова

Он контролировал каждый мой шаг, каждое моё действие. Даже мои мысли.

Впервые он по-настоящему показался мне пауком, расставившим свою паутину, в которой я медленно застревала, не в силах выбраться. Несмотря на всю свою красоту и притягательность, в этот момент он казался ужасающим.

Я почти физически ощущала его взгляд, даже несмотря на то, что он не подходил ближе.

К счастью, приезд скорой заставил меня немного выдохнуть.

Молодая, симпатичная девушка-врач сразу же принялась за осмотр, выгнав Роменского и Марину из приёмной с деликатной, но твёрдой настойчивостью.

И только когда дверь за ним закрылась, я почувствовала, что могу дышать.

Осмотрев меня внимательно, измеряв давление и пульс, она лукаво улыбнулась.

— Когда ели последний раз?

Утром не ела из-за постоянной тошноты.

— Вечером, — ответила я, садясь на диване. — Утром не смогла — тошнило сильно. Видимо проблемы с желудком.

Татьяна резко повернулась ко мне, её брови поползли вверх, но она ничего не сказала. А вот врач улыбнулась чуть шире, но в её взгляде мелькнуло что-то внимательное, оценивающее.

— Понятно, — кивнула она, делая пометки в блокноте. — Давление упало, скорее всего, из-за слабости и недоедания. Сейчас поставлю вам глюкозу, и рекомендую недельку отлежаться дома.

— Мне казалось, — я вздрогнула, когда игла впилась в сгиб локтя, — от гастрита еще никто не умирал.

— От гастрита — нет, — хитро улыбнулась врач, — а вот сильный токсикоз может привести к печальным последствиям. Срок у вас какой?

Мир снова качнулся у меня под ногами.

— Что? — едва слышно переспросила я, не веря в то, что услышала.

Врач подняла на меня светлые глаза и повторила, коротко и внятно.

— Вы, похоже, беременны. У вас все признаки раннего токсикоза.

Лицо Роменского, появившегося в дверях в сопровождении бабушки, при этих словах побелело как молоко. Он не отрываясь смотрел на меня, а я — на него, не в силах принять этот страшный, мощный удар, который обрушила на меня жизнь.

Лежала, глядя в потолок, а в голову словно напихали ваты — ни одной мысли. Рваные образы, отдельны слова, которые я никак не могла связать в отдельные предложения — действовали успокоительные. Сначала укол сделала врач скорой помощи, потом срочно вызванный бабушкой Вознесенский, который, скорее всего, и отвёз нас домой. Я плохо помнила этот момент, как и всё, что происходило в деканате после того, как врач произнесла то слово, после которого что-то внутри меня окончательно оборвалось.

Беременность.

Сознание отключилось, словно кто-то щёлкнул выключателем, и теперь я могла только лежать, уставившись в потолок, в каком-то странном, отстранённом оцепенении, не испытывая ни ужаса, ни страха, ни отчаяния, только бесконечную, тяжёлую усталость. Эта апатия была спасением, единственной защитой от реальности, в которую я не хотела возвращаться.

Я хотела только одного — спать. Провалиться в тишину, раствориться в забвении, не чувствовать, не думать, не существовать.

Нет этого ребёнка, этого… плода. Нет его и не будет.

Услышала, как подошла ко мне бабушка, её шаги были медленные, почти неслышные, но я знала, что это она. Белая, сгорбленная, словно постаревшая на десяток лет за эти несколько дней, она села на кровать рядом, опустив руку мне на плечо. Я не повернула головы, просто смотрела в потолок, но чувствовала её тепло, её дрожь, её боль.