Книга Паутина, страница 161 – Весела Костадинова

Я не смотрела на него, потому что знала — в его взгляде будет что-то, от чего мне станет ещё тяжелее.

— А я не хочу быть чьим-то благородным поступком, — закончила я почти шёпотом. — Никогда не хотела ни жалости, ни опеки…

Он продолжал гладить моё плечо, медленно, едва касаясь, словно давая мне время осмыслить собственные слова.

— А если… — его голос был низким, глубоким, почти мурлыкающим, но в нём проскользнула хрипотца. — Если я скажу тебе, что каждый раз, когда видел тебя, то едва с ума не сходил от желания?

Я вздрогнула, но не подняла взгляда.

— Начиная с того момента, когда сел рядом с тобой на скамье и рассказывал о тонкостях университетской политики.

— Игорь, — я слегка откашлялась. — Ты же мне тогда сказал…. Ну что не хотел идти на ужин, потому что думал….

Он усмехнулся, и я почувствовала, как его пальцы чуть крепче сжали моё плечо.

— Угу, думал, Лиа. Даже спорить не буду, — его голос был низким, чуть ленивым, но в нём сквозила улыбка. — Думал, что меня с тобой знакомить будут, сводить с очередной профессорской дочкой.

Я прикусила губу, вспоминая, как неловко чувствовала себя тогда, когда поняла, что этот ужин — не просто ужин.

— А когда увидел тебя… — он наклонился ближе, и его дыхание скользнуло по моей щеке. — Решил, что это не самая плохая идея, на самом деле.

Я замерла.

— Стоило тебе тогда коснуться меня — у меня мурашки по руке прошлись, — продолжил он, чуть приподнимая брови, будто вспоминая тот момент. — Помнишь, когда забирала у меня тарелку?

Еще бы мне не помнить этого момента.

— А потом Лев Маркович меня от души припечатал, дав понять, что подходить к тебе не стоит. Он, похоже, все понял сразу.

Мое сердце сжалось от тоски по папе.

— А ты?

— А я понял, что просто не будет.

В его голосе не было сожаления. Ни капли.

— Лиа, — продолжил он, чуть поворачиваясь ко мне. — А коллоквиум ты написала лучше Дарьи. Лучше всех.

Я моргнула.

— Что?

Игорь чуть усмехнулся, провёл пальцем по моей щеке, убирая прядь волос.

— Даже раздавленная горем и болью, родная, ты оставалась Романовой — дочерью своего отца. Но как иначе я мог вызвать тебя на эмоции? — он стиснул зубы. — Доигрался…. Ты была похожа на человека, который закрылся изнутри и выбросил ключ. — Он медленно провёл ладонью по моей спине, словно проверяя, всё ли я ещё здесь. — Я пытался достучаться. Хоть как-то.

— Скотина, — невольно выругалась я.

— О, Дарья мне тоже самое сказала. Слово в слово. И рука у нее тяжелая.

— Почему… — мой голос звучал тихо, — Почему ты не отступил?

Он не пошевелился.

— Почему продолжал… мне помогать? Даже когда я тебя ненавидела?

— Я злился. Я бесился. Я ненавидел твою холодность, твое упрямство, твою чертову гордость, твою независимость и твое нежелание принять хоть какую-то помощь. Ты задевала во мне все то, чего никто и никогда не задевал. Много раз я бесился и думал: на черта мне все это сдалось? На черта мной крутит девчонка почти в два раза моложе меня самого. Но, — он запнулся. — Но каждый раз, когда я видел тебя, мне становилось плевать на свою гордость.

Все внутри переворачивалось от этих слов, от их простоты и искренности.

А он продолжал:

— И в итоге я понял: мне плевать, любишь ты меня или ненавидишь. Плевать, захочешь ли ты когда-нибудь простить меня или нет. Плевать, захочешь ли быть рядом или уйдешь, не оглянувшись. Я просто не мог позволить им забрать тебя у меня.