Книга Паутина, страница 137 – Весела Костадинова

А я… я просто упрямо работала, лишь бы не думать о том, какая картина передо мной вырисовывалась. Работа успокаивала, работа помогала справиться с внутренней болью и пустотой. Я снова была просто студенткой, которая делала лабораторную работу, с удовольствием вдыхая запахи химических реагентов, которые большинству людей показались бы отвратительными. В какой-то момент, когда у меня слегка закружилась голова, и я притормозила, опираясь на лабораторный стол, то поняла, как же эти пол года я скучала по своей учебе. По стерильным запахам лабораторий, по мерным пискам высокоточной аппаратуры, по тихому звону стеклянной посуды.

Резко выдохнула, с трудом справляясь с нахлынувшей волной эмоций, закрывая рот рукой. Не сейчас. Не время.

Роменский будто почувствовал это. Не отрывая глаз от приборов, одной рукой перехватил за талию.

Я почувствовала, как его пальцы сжали меня всего на секунду, но этого касания оказалось достаточно, чтобы по телу прошла дрожь. Я не знала, было ли это от усталости или от накаленного до предела напряжения между нами.

— Сядь, пожалуйста, — его голос звучал низко, сдержанно, но в нем проскальзывала настойчивость, которой он, видимо, больше не мог скрывать. — Я сам все доделаю, Лиа. Ты видишь, что ничего подтасовывать не собираюсь. А тебя шатает.

Он не давил, но я слышала в этих словах искреннюю тревогу.

— Нет, — ответила упрямо, вырываясь из его рук. Мои пальцы вцепились в край лабораторного стола, будто это могло помочь удержаться и не дать слабину.

Роменский резко обернулся, его глаза полыхнули, но за этим раздражением я вдруг увидела что-то еще — усталость, боль, разочарование.

— Да когда же ты, наконец, поймешь, что я не враг тебе, а? — его голос был сдавленным, почти сорванным. Он не кричал, но в этой негромкой фразе было больше эмоций, чем в любом крике. — Когда до тебя дойдет, что принять помощь — это нормально, Лиана?!

— Оставь свою жалость при себе, ладно? — ответила зло, сквозь зубы. — Сама разберусь…

— Жалость? — темные глаза вспыхнули настоящей, первозданной злостью, — Жалость, Лиана? Это я из жалости пошел на преступление, чтобы разобраться, да? Из жалости похитил женщину, рискуя сесть до конца своих дней? Из жалости бегал за тобой весь год? Из жалости, видимо, получил аварию и раздробленную руку, да? Когда же твой мозг на место-то встанет, Лиана?

Слова Роменского резали по живому, вбивались в сознание словно осколки стекла, которые невозможно игнорировать. Впервые за долгое время я видела его таким — без маски холодного равнодушия, без насмешек и без показного спокойствия.

Я упорно рисовала его чудовищем, я верила в это, я знала это. Я нашла в нем все темное, что было в моей жизни, сделала его виновником своего краха, своей боли, поверила в это сама и заставила поверить остальных.

Но теперь это «нечто» стояло передо мной — живое, злое, измученное, но все еще не сломанное.

И я вдруг поняла, что боюсь посмотреть ему в глаза.

Роменский шагнул ко мне, намеренно сокращая расстояние, и я почувствовала, как дыхание перехватило от близости, от жара, исходившего от него, от его тяжёлого взгляда, который, казалось, прожигал меня насквозь.

— Ну же, скажи что-нибудь, Лиана, — его голос стал ниже, но в нем чувствовались и ярость, и боль. — Скажи, что я сволочь, что я монстр, что я разрушил тебе жизнь. Давай. Ты же так долго в это верила. Давай, ты ведь один раз уже мне это сказала, бросила в глаза. Повтори снова, даже зная правду. Так ведь намного проще, Лиа. Давай, не стесняйся. Заметь, ничего тебе за это не будет, никто не ударит, никто не тронет. Смелее, Лиана.