Книга Игроки и жертвы, страница 44 – Весела Костадинова

— Это очень красиво, солнышко, — сказала я, стараясь улыбнуться, и провела рукой по её мягким, рыжим волосам. — Ты у меня настоящий художник.

Арина сияла от похвалы, её глаза блестели от радости, и она обняла меня крепкими, тёплыми ручками, в которых заключалась вся её невинность и любовь. Это простое проявление детской нежности удержало меня на плаву, заставило не расплакаться прямо здесь, в этой комнате, пропитанной воспоминаниями и болью.

— Мам, — шепнула она, прижавшись ко мне, — мы ведь всегда будем вместе, правда?

Я обняла её в ответ, крепко прижав к себе, как будто только так могла защитить нас от всего зла в мире. Моё сердце ещё болело, жгло от утраты и сожалений, но в тот момент я знала: ради этой крошечной жизни, ради её счастья и её уверенности в будущем я должна бороться. Я должна быть сильной.

— Конечно, милая, — прошептала я, уткнувшись носом в её волосы и глубоко вдыхая их детский запах, который всегда напоминал мне о том, что всё ещё есть что-то чистое, что-то стоящее, за что стоит жить. — Мы всегда будем вместе.

Мария смотрела на нас, и в ее лице и улыбке я читала отражение собственной боли.

— Она начинает его забывать…. — тихо покачала головой бабушка, когда дочка убежала из кухни в свою комнату. — Слишком маленькая была….

Я кивнула, кусая губы.

— Не вини ни ее, ни себя, — Маша положила свою сухую руку на мои, лежащие на столе. — Пора и тебе жить начинать, Агата. Ты молодая и красивая… в 35 жизнь не заканчивается…

— Я и живу, бабуль… — слабо ответила я, вытирая непрошенные слезы.

— Нет, моя хорошая, ты — тоскуешь. Винишь себя и за смерть Паши, и за свою слабость…. И даже за то, что… — она замялась, — то, что с тобой случилось пол года назад.

Я дернулась, как от удара.

— Агата, — свекровь покачала головой, — я ведь не дура. Я вижу, как ты мучаешься, как тебе тяжело. И даже если ты мне не рассказываешь, я чувствую твою боль. Но ты должна понять, что держать это в себе — всё равно что жить с занозой в сердце. Оно не заживет, пока ты её не вытащишь.

Я сжала зубы, чтобы не разрыдаться, снова кусая губы, чтобы сдержать рвущиеся наружу эмоции. Свекровь, моя мудрая и заботливая Маша, видела меня насквозь. Она знала, что я прячу, что скрываю за своей внешней собранностью.

— Я… не знаю, как всё отпустить, — призналась я, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. — Не знаю, как перестать себя винить, как перестать чувствовать, что я всё потеряла из-за своей слабости…

— Начни с малого, Агата…. Разбери вещи Паши, их давно пора… отдать.

— Разобрать вещи… — повторила я, словно пробуя это на вкус, понимая, как непросто даже произнести эти слова. — Я пыталась, бабуль, правда… Но мне кажется, что, если я отдам его вещи, я отдам и память о нём.

Маша вздохнула, её лицо было полным сочувствия и грусти.

— Память не в вещах, Агата, — тихо сказала она, снова поглаживая мою руку. — Она в твоём сердце, в Арине, в тех моментах, что вы прожили вместе. Но вещи… они могут удерживать тебя в прошлом, мешая тебе двигаться дальше. Это не значит, что ты его забываешь, это значит, что ты позволяешь себе жить дальше. Отпусти его, Агата. Отпусти моего сына. Уже пора.

Я закрыла заплаканное лицо руками, позволяя себе эту слабость лишь с той, кто был мне ближе всего в мире.