Книга Вопрос цены, страница 67 – Весела Костадинова

«Эти дети растут в страхе, не зная, что такое нормальная семья. Жертвы насилия часто замыкаются в себе, не доверяя даже самым близким. Но самое страшное — они верят, что заслуживают это…»

Я инстинктивно потянулась к Олегу, коснувшись его руки. На миг он замер, будто не понимая, где находится, его словно разрывало изнутри.

Ещё одна жертва на экране — пожилая женщина. «Он контролировал мои финансы, мои решения, мои мысли. Я была его собственностью. Когда я наконец смогла уйти, было уже поздно — я потеряла себя…»

Эти слова, казалось, пробили Олега насквозь. Он молчал, но я почувствовала, как его пальцы едва заметно дрожат, а в глазах клубится туман тьмы — первозданной, холодной, лишенной жалости и пощады.

Я тихо выдохнула, пытаясь не показать, как меня пугает его состояние, хотя внутри меня трясло от ужаса. Олег был как хищник, прижатый к стене, на грани срыва, и я не знала, что может стать последней каплей. Задеть его сейчас, дать понять, что я рядом, что я вижу означало быть сметенной его злом. Сметенной без жалости и размышлений.

Я осторожно, едва заметно сделала шаг в сторону, пытаясь освободиться от его напряжённого влияния, трусливо стараясь слиться с толпой, надеясь, что он не заметит того, что я вижу. Но всё равно оставалась рядом, как если бы моё присутствие могло удержать его от краха.

На экране продолжался документальный фильм. Голос за кадром:

«Каждый из нас может стать светом в тьме. Но что делать, если тьма поглощает нас? Если мы боимся её силы?»

Я рискнула украдкой взглянуть на Олега, надеясь, что он не заметит. Его лицо было каменным, взгляд — остекленевшим.

Картина на экране стала другой: замелькали кадры домов — старых, но еще пригодных для жизни, коридоров, по которым бегали детишки, тихих комнат, наполненных спокойствием, классов, с занимающимися детьми и столовых, где мамы пили чай.

«Домашнее насилие — это не личная проблема одной семьи. Это проблема общества. Каждый из нас может помочь разрушить этот цикл насилия. Только так мы сможем построить мир, где люди не будут бояться своего дома».

Фильм подходил к концу, но это никак не сказалось на состоянии Королева. Важно было не то, что происходило на экране, а то, что происходит здесь, рядом с Олегом. Его внутренние демоны, которые пробуждались с каждым кадром, каждой историей, были гораздо страшнее.

Я со всей силы схватила его за руку и вонзила в него свои ногти, не зная, не понимая, что еще можно сделать. Вонзила так глубоко, что почувствовала кровь, брызнувшую на мои ладони из разорванных шрамов.

Олег вздрогнул, как будто я вывела его из глубокого транса. Его взгляд ожил, но остался жестким, холодным, словно замерзший осколок. Я увидела, как его глаза сузились, когда он осознал, что я сделала, понял по моему лицу, что я все видела. Кровь медленно текла по его руке, а мои ногти всё ещё были вонзены в его шрамы. Я не могла даже пошевелиться, замерев как кролик перед удавом.

Его губы дрогнули в злобной усмешке. Он знал, что я знала, и я знала, что он никогда не простит мне этого знания.

— Ты ведь понимаешь, что не стоило этого делать, да? — его голос был холодным, как лёд, тихим, как шорох осенних листьев.

Моё сердце забилось сильнее, и я сглотнула, не в силах ответить. В этом моменте была вся суть Олега — его безразличие к чужим эмоциям, его жестокость, прикрытая холодной маской. Я знала, что что-то сломала, возможно, безвозвратно. И теперь мне предстояло столкнуться с последствиями.