Книга Огонь. Она не твоя...., страница 94 – Весела Костадинова

— Я не умею с детьми… Насть… — призналась Альбина. — Я кричу…

— Кричи… — кивнула девочка.

— Я могу быть жестокой и резкой…

И снова едва заметный кивок, который показал, что Настя и это знает.

Альбина прижалась своим лбом ко лбу племянницы.

— Хочешь чего-нибудь? — прошептала она, отстранившись ровно на сантиметр, заглядывая в распахнутые, блестящие от лихорадки глаза.

Настя медленно покачала головой, не проронив ни слова. Она словно говорила: мне не нужно ничего, только будь рядом.

— Почитать тебе… — Альбина на миг оживилась, но тут же замолчала, споткнувшись на полуслове. В голове прокрутилась мысленная инвентаризация: детских книг в доме не было. Ни одной. Только отчёты, статьи, юридическая макулатура. — Или, может, поставим мультики? Посмотрим вместе. Пока ты не уснёшь?

Вместо ответа Настя просто обняла её за руку и прижалась всем телом, как котёнок, которому наконец позволили быть тёплым, нужным, не лишним. Альбина на миг замерла — и потом не стала больше говорить. Только положила свободную ладонь на узкую детскую спинку, укрытую одеялом. Так они и лежали, укутанная девочка, вместо грязной, валяющейся теперь на полу белки, обнимающая руку Альбины, и женщина, так и не переодевшаяся, не умывшаяся. Медленно садилось солнце, погружая комнату в спасительный, теплый летний полумрак.

Ночью Альбина проснулась от того, что Настя начала стонать и биться, крутилась волчком на смятых, чуть влажных от детского пота простынях. Сначала девочка тихо постанывала — коротко, сдавленно, как от боли или липкого, пугающего дискомфорта. Казалось, всё её тело сжалось в попытке спрятаться, исчезнуть, уйти от чего-то, что только ей было видно в этом внутреннем кошмаре. А затем, внезапно, будто вырвавшись из чьих-то рук, Настя резко села. Её глаза распахнулись, но сознания в них не угадывалось. Она точно спала с открытыми глазами.

Альбина, ошеломлённая, сама ещё не до конца проснувшаяся, машинально села на кровати рядом, протирая лицо ладонями, моргая и с усилием выгоняя остатки сна. Сердце её забилось чаще, почувствовав, что нечто происходит — не просто сон, а что-то большее, глубже, страшнее, спрятанное за гранью слов и объяснений.

— Настя… — мягко позвала она, наклоняясь вперёд и осторожно касаясь тонкого, напряжённого плечика девочки. — Насть, родная…

— Нельзя! — отчётливо, почти резко произнесла та, всё ещё не приходя полностью в себя. Голос её прозвучал неожиданно взрослым, чужим, словно выученным наизусть — чужой интонацией, чужим страхом. — Нет. Нельзя.

Альбина замерла. Сердце громко, гулко ударило где-то в висках, захлебнулось тревогой. Она посмотрела на Настю, пытаясь понять, пробуждена ли та окончательно, и тут девочка повернула к ней лицо. Глаза были раскрыты, зрачки расширены, взгляд — прямой, упорный, но как будто не видящий, сквозной. В нём — не было настоящего, только память о чём-то другом.

— Что нельзя, малышка? — спросила Альбина.

— Выходить нельзя, — прохрипела девочка, сжимая руками одеяло. — Терпи. — Говорила отрывисто, словно командами, как будто за этими словами скрывался чей-то чужой голос, чужое правило, вбитое в сознание. — Терпи. Нельзя.

Альбину осенило. Как вспышка, как электрический разряд — простое, страшное понимание:

— Ты хочешь в туалет?