Книга Огонь. Она не твоя...., страница 88 – Весела Костадинова

— Конечно, Дмитрий Николаевич.

— Пошли, — Виктор уже выходил из приемной, отдавая быстрые приказы сотрудникам.

Альбина смотрела на все словно со стороны. Не она больше была директором компании, ее разумом и сердцем, она стала только сторонним наблюдателем, как быстро начал работать созданный ею когда-то механизм.

Разум твердил, что надо собраться, взять себя в руки, снова стать стальной Альбиной которую знали, уважали и боялись сотрудники, но она не могла. Что-то совершенно чуждое ей, вдруг проснулось в ее теле, в ее душе, что-то, чего она сама не понимала. Что-то, что не давало ей снова стать холодной королевой пиара. И не было у нее названия этому состоянию.

Она вообще не могла ни о чем думать, кроме того, что девочка, ее маленькая, хрупкая девочка, с огромными глазами где-то одна, на улицах огромного города.

Она старалась мыслить логически, а видела одну страшную картину за другой. Бешенные потоки машин, злые и хитрые люди, бродячие собаки — бич любого крупного мегаполиса. Дети пропадали всегда, часто безо всяких следов, так и не найденные взрослыми — ей ли не знать статистику?

Так и сидела, глядя в одну точку, пока кто-то не принес ей стакан с водой от которого исходил резкий запах корвалола.

— Альбина Григорьевна, — женский, настойчивый голос заставлял выпить воду. — Давай. Пей.

— Валентина…. — она подняла голову на финансиста, бледную, но почти спокойную.

— Они ее найдут, Альбина Григорьевна. Наши мужики найдут даже бородавку на жопе лошади, если ты им прикажешь. Да если и не прикажешь — тоже.

— Я…. — ее голос сорвался… руки постоянно теребили ткань белых брюк, — я не могу думать…. Не могу….

— Эх, поздравляю, Альбина, — женщина присела напротив нее на пустое место Вари, которая носилась по офису. — Это материнским инстинктом называется. Добро пожаловать в наш клуб матерей.

Альбина сидела в кабинете, почти не двигаясь, будто в ней отключились даже базовые сигналы тела — только локти, выдвинутые на край стола, и пальцы, стиснувшие виски, словно пытались сжать разорванное мышление в некое подобие целого. В её виде не осталось ничего от прежней, выверенной, собранной до миллиметра женщины: растрёпанные волосы прилипли к влажному лбу, тушь поплыла, оставив под глазами грязноватые следы, босые ноги прижимались к холодному полу, и мятая, скомканная одежда висела на ней, как оболочка, надетая не по размеру — слишком тяжёлая, слишком ненужная. Даже мысль о том, чтобы умыться или почистить зубы, не возникала — вернее, возникала и исчезала, как чужая, нелепая, неуместная в той реальности, где ребёнок мог погибнуть просто потому, что она, взрослый человек, позволила эмоциям взять верх.

На диване неподалёку сидела Валентина — молча, с той женской сосредоточенностью, что приходит в критические минуты, когда уже не до слов, не до анализа, а только — быть рядом. Она, не делая резких движений, то и дело вставала, выходила в приёмную, чтобы вернуться — всё с тем же отсутствием новостей в глазах. В её молчании не было осуждения — только забота, из которой выветрились все формы. Она просто присматривала, как смотрят за больным: не мешая страдать, но не позволяя окончательно провалиться.

Альбину колотило. Лёгкая, почти незаметная дрожь шла от плеч к лопаткам, от поясницы к шее, пробегала по рукам, как будто её тело всё ещё находилось в бегстве, в котором сознание давно сдалось. Разум говорил — логически, чётко, по-военному: команда работает. Команда делает всё. Дмитрий мобилизовал всех, кто был в доступе, бросив их на просмотры камер, распределив потоки, задействовав системы, к которым имели доступ лишь немногие. Виктор — хищный, выносливый, безжалостный в таких вещах — собрал своих, и уже несколько часов прочёсывал город: дворы, парки, торговые центры, остановки, по периметру и в глубину. Да, она знала. Она даже могла воспроизвести весь ход операции — блоками, именами, маршрутами.