Книга Огонь. Она не твоя...., страница 68 – Весела Костадинова

Альбина почувствовала, как звереет. Тон няни, этот мягкий, неловкий лепет, этот наивный восторг от «умницы» — всё это бесило её больше, чем можно было объяснить словами.

— Мне плевать! — внезапно рявкнула она, и голос прозвучал так резко, что девушка инстинктивно отступила назад. — Ваша задача — присматривать за девчонкой! Чтоб была одета, обута, накормлена и выгуляна! Всё! Больше от вас ничего не требуется!

Няня опустила глаза, запинаясь, начала перебирать связку ключей, словно надеялась спрятаться за их металлический звон.

— Но… Альбина Григорьевна… ей в сентябре в школу… и она… ну, то есть, я подумала, может, её начать готовить… с ней заниматься понемногу…

— Осенью она пойдёт в школу в другом городе, — отчеканила Альбина, холодно и безапелляционно, как приговор. — Там её и подготовят. Это не ваша забота. Я не ясно выразилась?

Тишина, в которую провалились последние слова, была тяжёлой, как свинец. Няня только молча кивнула и поспешила к выходу, даже не оборачиваясь.

Альбина осталась в прихожей, ощущая, как под кожей ноет злость, которую не удаётся ни приглушить, ни направить. Всё происходящее — слова, лица, даже запах еды из кухни — действовали, как наждачная бумага по оголённому нерву.

— Альбина Григорьевна, — няня остановилась в дверях. Хлопнула большими серыми глазами. — Я завтра не приду. А Настя вас любит. Хоть я и не понимаю за что.

С этими словами девушка вышла из роскошной квартиры, плотно притворив за собой дверь.

Ночью женщина практически не спала, ворочаясь в своей огромной, пустой кровати, прислушиваясь к звукам за окнами и в соседней комнате. Никогда раньше она не замечала, как спит город: шумом ветра за окном, редкими визгами автомобильных сигнализаций, чьими-то пьяно-веселыми криками. В какой-то момент встала, босыми ногами ступила на прохладный паркет. Подошла к окну и распахнула створки, впуская в комнату влажный ночной воздух — он тянул с Исети, пах рекой, листвой и чем-то железным, городским. Комар, залетевший с потоком воздуха, тут же нашёл её шею. Она поймала его в ладонь, смачно прихлопнула, выругалась сквозь зубы — и тут же затихла. Звук был слишком громким в этой гулкой тишине.

На кухне часы показывали три ночи. Альбина, не включая верхнего света, налила себе воду, потом подумала и заварила кофе — крепкий, чёрный, без сахара. Горечь согревала горло, но не снимала внутреннего напряжения.

На столе с вечера стояла глубокая керамическая тарелка, накрытая вафельным полотенцем. Она даже не подошла к ней вчера, проигнорировала. Теперь — подняла край ткани. Внутри аккуратно лежали пирожки: румяные, мягкие, с хрустящей корочкой, как из детства. Альбина достала один, осторожно, как будто это было нечто хрупкое, и откусила.

Глаза закрылись сами собой от удовольствия.

Он был ещё тёплым. С картошкой, чуть сладковатый — наивный, домашний вкус, такой, который умеют готовить только те, кто по-настоящему хочет угодить. Впервые за сутки желудок болезненно напомнил о себе. Она осознала, что последний раз ела почти двадцать часов назад, где-то между совещанием и поездкой к нотариусу. А после схватки с Ярославом даже думать о еде не могла.

Ярослав…

Где он сейчас? Спит, раскинувшись на безупречно выглаженных простынях в роскошном номере лучшего отеля города? Или… сбрасывает напряжение в постели своей новой любовницы? Девушки, которой едва исполнилось двадцать пять — той самой, с мягкими губами и глазами дикой серны, на которой он, по привычке, лечит себя от старения и злобы. Секс как способ забыться, как акт власти.