Книга Пепел. Гори оно все..., страница 84 – Весела Костадинова

Телефон вибрировал скрытым номером - она просто молча умирала.

Утро облегчения не принесло. С первыми лучами солнца и летней духотой, проникающей даже через прохладу утра, Альбина ощутила себя словно в склепе, в душном, давящем на голову склепе из собственного тела и мыслей. Подушка, простынь, одежда, одеяло все насквозь промокли от ее пота, липли к телу, видимо ночью ее не слабо трясло. Но встать и дойти до ванной она даже не пыталась. Только сбросила с себя одежду и сползла на пол.

Все, чем она жила ранее, все, во что верила, все что уважала и ценила, казалось ей сейчас пустым и ненужным. И дело было даже не в Артуре. Кто из людей не переживал предательство и измену, кого не бросали ради других? Нет. Дело было в том, что она изначально жила не правильно, не так, как должна была жить.

Кому нужна была её доброта, которой она так гордилась? Те улыбки, что она дарила прохожим, тёплые слова, которыми согревала друзей, бесконечные часы, проведённые за чужими заботами? Кому нужна была её любовь, которую она разливала щедро, как воду из треснувшего кувшина, не замечая, что сама остаётся пустой? Кому нужна была её забота, её привычка замечать мелочи — как кто-то сутулится от усталости, как дрожит голос от скрытых слёз, как тень одиночества ложится на чужие лица? И главное — кому нужна была она сама? Та Альбина, что верила в добро, в светлый, справедливый мир, в то, что любую беду можно одолеть, если приложить достаточно усилий? Та Альбина, которая смотрела на людей с гордостью и надеждой, будто они — её большое, шумное, несовершенное, но любимое семейство?

Теперь она видела лишь пустоту. Люди, которых она считала близкими, растворялись в своих делах, их лица в её памяти становились размытыми, как отражения в мутной воде. Её доброта не спасла никого, её любовь не удержала Артура, её вера не защитила её саму. Лёжа на полу, она смотрела в потолок, где паутина в углу дрожала от лёгкого сквозняка, и думала: может, всё это время она была лишь тенью, отбрасываемой чужими жизнями? Может, её настоящая суть — это не свет, а эта тьма, что теперь сгущалась в груди, давила на рёбра, не давая вдохнуть?

Гнева не было, злости не было, была лишь боль: внутренняя, та, при которой каждый вздох кажется подвигом и физическая, от которой слезы наворачивались на глаза, которая пронзала каждую клеточку ее мозга, стоило сделать лишь одно движение, даже просто повернуться на бок.

А ещё внутри неё зарождался огонь. Сначала это были лишь искры — крошечные, болезненные, как укусы ос, вспыхивающие где-то в глубине груди, там, где сердце ещё пыталось биться. Но с каждой минутой, с каждым тяжёлым ударом пульса, они множились, разгорались, сплетаясь в дрожащие языки пламени. Огонь рос медленно, но неумолимо: сначала жаркий костёр, потрескивающий в её рёбрах, затем яростный пожар, охватывающий всё её существо, и, наконец, пламя — всепоглощающее, дикое, не знающее пощады. Оно пожирало её боль, но не для того, чтобы исцелить, а чтобы заменить её собой. Оно выжигало её любовь — ту, что она так щедро дарила Артуру, ту, что заставляла её верить в тепло чужих рук. Оно испепеляло её чувства: радость от утреннего солнца, гордость за маленькие победы, надежду на завтрашний день. Всё, что делало её Альбиной, обращалось в пепел, а жар, оставшийся после, был не живительным, а опустошающим, как дыхание пустыни. Лёжа на полу, она почти видела этот огонь: он танцевал в её венах, трещал в костях, и в какой-то момент она подумала, что наверное, так выглядит смерть.