Книга Горянка, страница 50 – Весела Костадинова

И сильнее всего — к самой себе, потому что не сумела вырваться раньше, не сумела сказать «нет» там, где надо было кричать.

— Давай, — улыбнулась тетка, не замечая злого огня в глазах девушки, — иди, принеси им чаю. — На этот раз на пепельные волосы Лии платок не лег — тетка оставила ее голову непокрытой. Первый раз за все это время.

Алия послушно встала прошла на кухню, взяла приготовленный поднос и под пристальные взгляды других женщин, прошла в комнату, где расположились дядя Бекбулат и незваный, неожиданный гость.

Мужчины замолчали, когда она вошла. В комнате сразу стало как-то тише, гуще, плотнее. Лия не посмотрела ни на одного из них, опустила взгляд — так положено — и начала накрывать стол. Движения её были спокойны, точны и безмолвно красивы: она сняла полотенце с подноса, разложила на столе тарелки с угощением, ближе к гостю — мёд и пахлаву, как самое почётное, расставила пиалы, повернув каждую ручкой вправо. Затем, держа чайник двумя руками — в знак уважения — налила крепкий, густо-золотой чай, следя, чтобы ни одна капля не пролилась.

Она молчала — но знала, что на неё смотрят. Дядя наблюдал с прищуром — оценивающе, холодно. Но взгляд Ахмата она почувствовала всем телом, каждой клеткой. Он не скрывал его, не отводил даже тогда, когда по правилам приличия должен был бы перевести внимание на старшего в доме.

Нет.

Он следил за каждым её движением — за тем, как её пальцы касаются фарфора, как подрагивают ресницы, как узкая ткань темно-синего платья мягко очерчивает её талию, как светлая коса соскальзывает с плеча на грудь. Он жёг её, скользя по ней настойчиво и неторопливо, словно невидимая рука касалась ключицы, затем шеи, затем опускалась ниже, ласкала и угрожала одновременно.

И тогда ей захотелось уронить поднос, расплескать кипяток, разбить пиалы, чтобы только разорвать эту вязкую тишину и уничтожить чужую уверенность, спокойную, тяжёлую, как кованая цепь. Но вместо этого она поставила чайник в центр стола так, как велит традиция, и едва слышно — почти беззвучно — произнесла:

— Угощайтесь.

И вопреки традициям подняла глаза, встречаясь взглядом с Ахматом, чьи губы тронула улыбка.

— Иди, дочка, — властно приказала Бекбулат, жестом приказывая ей выйти.

Лия с радостью повиновалась, спасаясь и от глаз Ахмата и от собственного желания со всей силы смахнуть со стола угощение, опрокинуть чай, мед и сладости на дорогого гостя, увидев на его лице изумление и негодование.

А в ушах снова и снова звенели слова о том, что, если она испортит эту игру, ее мать пострадает первой.

А через два дня, как и говорила Джейран, ее, вместе с Аминат, отправили обратно в Махачкалу. На этот раз никто не усыплял ее, она не находилась в полубредовом состоянии, поэтому могла оценить дорогу от села до города, длинную, извилистую ленту асфальта, вьющуюся среди каменных гор, то исчезающую в глубоких ущельях, то вновь всплывающую на солнечных высотах. Машина словно плыла через мир, одновременно дикий и торжественно прекрасный, и этому величию, где горы смотрели на мир сверху, а ветер нес холодную свежесть ледников, было мучительно больно противопоставлять свою судьбу — тесную, навязанную, как чужая кожа.

Аминат, сидевшая рядом, сияла, как ребенок, которому вернули отнятую игрушку: она радовалась возвращению в город, к удобствам и знакомым улицам, и несколько раз пыталась заговорить с Лией — о пустяках ли, о дороге, о том, что ждёт их впереди, — но Лия не отвечала. Она сидела, прижавшись головой к стеклу, и смотрела в непроглядную высоту неба, такого бездонно-синего, будто оно могло укрыть любого, кто осмелился бы выбирать свободу. Но её никто не спрашивал, чего она хочет.