Книга Горянка, страница 46 – Весела Костадинова

Не смотря на жару Алию пробрал озноб. Она вытерла пот на лбу, одновременно поправляя платок и посмотрела на сестру.

Красивое лицо той ничего не выражало, с каменным видом она наблюдала за несчастной, к которой подошла одна из женщин и усадила на отдых.

Что нужно сделать с человеком за две недели, чтобы из живой, думающей, свободолюбивой девушки она превратилось вот в это?

— Не бойся, — прочитав мысли Лии, усмехнулась Аминат. — Ахмат не позволил из тебя джинов изгонять. Он тебя даже сейчас охраняет, заметь.

От этих слов сердце Лии гулко стукнуло внутри. Против воли она вернулась мыслями к человеку, который лишил ее свободы второй раз, почти месяц назад. Помнила его лицо до малейших подробностей, его глаза, глядящие хищно, его запах, такой нетипичный, такой… светский.

Этот человек вызывал в ней стойкий страх, в отличие от Алиева, Магомедов был куда опаснее. И от мысли что он станет ее мужем, Лия ощутила горький привкус металла во рту.

— Я вчера слышала, тебя через неделю домой отправят, — сказала Аминат, облокотившись на тяпку, почти не глядя на неё. — Магомедов вернулся, свадьбу готовят, а тебя ещё в приличный вид привести надо. Ахмат подарки для тебя отправил.

Интонация Аминат была странной — сквозь усталую сухость и привычную отстранённость проступило что-то ещё, то ли зависть, то ли злая ирония, то ли облегчение от того, что эта участь миновала её саму.

— Мне ничего от него не надо, — глухо ответила Лия.

— А кто тебя спросит? — фыркнула Аминат. — Радуйся. Скоро уедешь из этого ада…. — она зло повела рукой вокруг. — В другой, — закончила она. — И кто знает, какой из них лучше?

Лия зажмурилась, изо всех силы пытаясь понять, что ей сейчас делать.

Ближе к вечеру слова Аминат подтвердила и бабка Ильшат, поджимая тонкие губы и брезгливо осматривая девушку, точно кобылицу на базаре.

— Собирайте вещи, — поджала она губы, — завтра уедете с отцом.

Лицо Аминат осветила сдержанная улыбка — показывать внутреннее ликование девочка не рискнула. А Лия так и замерла над едой, чувствуя абсолютное, тотальное бессилие от собственного положения.

Она вскочила на ноги, схватила одно из ведер и понеслась к двери.

— Куда? — крикнула ей вслед Джейран.

— Воды принесу! — первое, что пришло в голову.

Знала, что будет наказана вечером, знала, что пожалеет о своей несдержанности, но не могла больше находится в этом доме, рядом с этими женщинами — рабынями и надзирательницами в одном лице.

Хотелось бежать, бежать и бежать, не к колонке в центре села, а дальше — к шумному ручью, протекающему около дороги — единственной дороги в селе. В этом проклятом, прекрасном, похожем на рай аду.

Хотелось кричать — голоса не было, хотелось плакать — слез не осталось. Губы шептали только одно:

— Мама! Мама! Спаси меня, мама!

Она неслась вниз по гравийной дороге, выскочила из села и побежала дальше, туда, где шумел ручей. И хотя она ясно понимала — этот побег смешон, глуп, обречён с самого начала, — внутри всё равно теплилась крошечная, отчаянная надежда: если не спасение, то хотя бы глоток свободы перед тем, что будет дальше.

Свернула с дороги, увидев отблески фар в сумраке вечера, отбросила в сторону ведро и подбежала к ручью, падая на колени в буйно росшие по берегу травы — ароматные и свежие. Уткнулась лицом во влажную землю, жадно вдыхая запах воды, мяты и нагретых за день камней.