Книга Горянка, страница 42 – Весела Костадинова

Надежде показалось, что табуретка под ней заходила ходуном. Женщина вдруг поняла, что летит куда-то, и, если бы не сильные руки мужчины — свалилась бы прямо на пол.

— Надя, — над ней склонилось лицо Светы, — а ну ка возьми себя в руки. Сейчас же! Девочки, помогите ей дойти до ванны, быстро.

Ольга и Ирина помогли женщине подняться. Пошатываясь та пошла поддерживаемая ими привести себя в порядок, ей нужна была минута, чтобы прийти в себя. Всего одна минута, чтобы сердце выдержало.

Резник смотрел вслед Астаховой с сочувствием, без малейших признаков раздражения. Видел уже такой взгляд у других — друзей, родных, любимых, которых разлучали с самыми дорогими людьми.

— Почему ты приехал? — вдруг в лоб спросила Светлана, закурив сигарету. — Я думала, что дав мне информацию про Алиевых и контакты людей в Дагестане ты руки умыл. Не ожидала тебя здесь увидеть…

— Я сам не ожидал, — буркнул Резник, прикрывая глаза.

Разве смог бы он объяснить Муратовой, что утратил то, чем всегда гордился больше всего, — покой и контроль над собой? Что ночь за ночью, едва опуская веки, видел не темноту, не привычную пустоту без снов, а её — девчонку с фотографии, чьё лицо стало его навязчивой галлюцинацией. Эти живые карие глаза, смотревшие будто сквозь объектив — прямо в него, — пробивали броню, наращиваемую годами цинизма, лучше любого пули. И он, Андрей Резник, один из самых хладнокровных и принципиально несентиментальных адвокатов Москвы, человек, привыкший держать мир на расстоянии вытянутой руки и никогда не позволять себе лишних движений души, внезапно обнаружил, что больше не способен управлять самым простым — собственными мыслями.

Это было безумие, и он прекрасно это осознавал. Сознавал — и презирал себя. Но знание не спасало; разум, привыкший быть хозяином, оказался бессилен перед чем-то, что он даже не решался назвать по имени.

Неделя прошла будто в тягучем, болезненном трансе. Он по-прежнему выигрывал процессы, проводил переговоры, подписывал документы, собирал информацию — всё делал безупречно, машинально, будто по инерции, но стоило на секунду отвлечься — мысли, как сорвавшиеся с цепи звери, возвращались к ней. И это было не беспокойство о судьбе исчезнувшей девушки, как он пытался убедить себя сначала. Нет. Всё оказалось гораздо хуже.

Он думал о ней слишком часто, слишком лично, слишком неправильно. Включал ноутбук не ради работы, а чтобы снова и снова открыть ту папку, которую не удалил, хотя обязан был. Хранил в ящике стола копию одной-единственной фотографии — той, где она смеётся, прижимая к себе огромную пушистую кошку. Он сделал её до того, как вернул остальное Муратовой, сделал тайком — украл, иначе не скажешь, — и потом спрятал, как подросток, у которого не хватает смелости признаться даже самому себе, что он делает.

Дважды за последнюю неделю, разговаривая с Есенией, он едва не назвал её чужим именем.

Лия.

Чужая. Незнакомая. Девушка, которую он никогда не видел вживую и мог бы пройти мимо на улице, не обернувшись. Но нечто в ней — во взгляде, в улыбке, в ощущении живой силы — зацепило его так, что вырваться было невозможно. Это не было простым интересом. Не было мужским влечением. И уж точно не профессиональным азартом спасателя, когда жизнь конкретного человека становится задачей, которую нужно решить.