Книга Горянка, страница 4 – Весела Костадинова

Только однажды, когда степь сменилась каменистыми отрогами гор, в их поведении прорезалась тень человечности. Во время короткой остановки тот, что был моложе — темноволосый, с напряжённым, но ещё не огрубевшим лицом, — осторожно поправил её волосы. Серебристые пряди сбились в спутанный комок, липли к вискам, и он, как ни странно бережно, провёл ладонью по её щеке и лбу, убирая капли пота.

— Красивая, — пробормотал он, усмехнувшись краешком губ, будто сказал это самому себе. — Белая роза.

Второй, более суровый, повернулся на его слова и выплюнул с откровенным пренебрежением:

— Русская, — в его голосе звенела жесткая насмешка. — Аллах видит: порченная кровь.

И в этих словах прозвучала не просто неприязнь, а что-то древнее, въевшееся в кости, — разделение мира на «своих» и «чужих». Сухой щелчок — мужчина бросил недокуренный окурок на щебёнку обочины и раздавил каблуком, оставив маленькое тлеющее пятно в темноте.

— Наплачется с ней старик Алиев, — произнёс он с тяжёлой уверенностью. — Она не наша. Не чистая. Обычаев не знает, предков не уважает.

Молодой усмехнулся, вскинув взгляд туда, где над горами висели холодные вершины, а белые шапки снега мерцали в свете луны, словно равнодушные свидетели их разговора.

— Алиев-то, может, и наплачется, — протянул он насмешливо, но без особой злости, — а вот Магомедову такая точно по душе придётся. И шипы этой розе с кровью вырвет.

Он сказал это спокойно, словно констатировал неизбежность, и лишь тень улыбки скользнула по его лицу. Внутри джипа снова повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя. Лия, погружённая в полусон и беспамятство, не слышала этих слов, да и если бы слышала, не поняла бы, но воздух вокруг словно сгущался, насыщался предчувствием грядущего. Машина снова нырнула в темноту, дорога петляла между каменистых склонов, и каждый поворот вёл их дальше от того мира, где её ещё могли ждать и искать.

Сознание вернулось резко, словно чья-то грубая рука выдернула её из вязкого, холодного омута беспамятства. Первым её встретил запах — чужой, пряный, насыщенный, будто в воздухе растворили специи восточного базара. Он был приятным, но слишком тяжёлым, удушающим, и Лия ощутила, как от него закружилась голова.

Она распахнула глаза — и тут же снова зажмурилась: яркий, белёсый свет ударил в зрачки, словно нож, прожёг болью в основании черепа, где всё ещё пульсировала тупая ноющая рана. Лия тяжело задышала, вбирая в себя этот непривычный воздух, и вдруг осознала, что в нём явственно чувствуется аромат духов — не мужских, а женских. Сильных, густых, приторных, таких, что не оставляют места ничему другому.

Она тихо застонала и попыталась перевернуться на бок. Тело отозвалось слабостью, мышцы словно налились свинцом, но движение всё же удалось. Под ней была широкая кровать, а вокруг — мягкие подушки, сбитые в плотный ворох. Их оказалось так много, что она будто оказалась в ловушке из ткани, и эта непривычная, роскошная мягкость только усиливала чувство беспомощности.

Лия прикоснулась пальцами к лицу — кожа на щеке была натянутая, горячая, глаз опух и почти не открывался. Сердце забилось чаще. Она прислушалась: за тонкой дверью где-то далеко звенела посуда, слышался женские голоса и невнятный говор на том же чужом языке, который она уже успела услышать в машине.